Нравственная автономия по Канту и Ницше (стр. 4 )

В другом месте Ницше заявляет, что и теперь уже появляется этот новый род философов — эти философы будущего могли бы быть названы «испытателями»,—и характеризует их следующим образом.—Будут ли, спрашивает Он, новыми друзьями истины эти грядущие философы? Весьма вероятно, ибо все философы до сих пор любили свои истины. Но, наверно, они не будут догматиками. Их гордости и их вкусу должно быть противно, если их истина будет истиной также и для всякого,—что до сих пор было тайным желанием и задней мыслью всех догматических стремлений. «Мое суждение есть только мое суждение и другой едва ли даже; имеет на него право»—скажет, может быть, такой философ будущего. Надо спросить свой дурной вкус — желать находиться в соглашении со многими. Хорошее уже не будет хорошим, если это говорить сосед. И может ли быть какое-нибудь «общее благо»! Это слово содержит в себе внутреннее противоречие:  то, что может быть общим, всегда имеет мало ценности. В конце концов все доляшо остаться так, как есть и как всегда было: великие вещи останутся. для великих людей, бездны для глубоких, нежнocти: и страхи для натур тонких, одним словом—вообще все редкое для редких людей. Должен ли я после всего этого еще сказать, что и они, эти философы будущего, будут свободными, очень свободными умами и даже не просто свободными умами, но чем-то большим, более высоким, более великим и по существу особенным, что не хочет быть нераспознанным и смешанным с другим 2). Но, говоря это, Ницше чувствует себя обязанным уничтожить у всех то недоумение, которое, как тумань. слишком долго делало неясным понятие о «свободном уме», и таким образом дополняет предыдущую характеристику новыми чертами. Во всех странах Европы, а также и в Америк, говорить Он, есть теперь нечто, что по злоупотреблению называется этим именем,—именно ролъ умов очень узких, ограниченных, скованных цепями; которые хотят почти противоположного всему тому, что лежит в наших; намерениях и инстинктах, не говоря уже о том, что по отношение к вышеупомянутым грядущим новым философам они должны быть прямо закрытыми окнами и запертыми дверями. Эти ложно называемые «свободные умы», кратко говоря, принадлежатъ к уравнителямъ. Если чего они желают добиться всеми силами, так это того общего счастья, которым наслаждается стадо на покрытом зеленою травою пастеищъ, при чем жизнь была бы безопасна, безмятежна, приятна и легка для каждого. Их две наиболее удачно спътые пъсни и учения называются «равенством правь» и, «срчувствием ко; всему страдающему»,—да и самое страдание они считают за нечто такое, от чего надо избавиться. Мы же, .составляющие - их противоположность, открыли себе глаза и совесть на то: где и при каких условиях росло лучше всего в высоту растете «человек», и думаем, что это происходило всякий раз при обратных условиях и что чем более увеличивалась опасность его положения, тем в более тонких и смелых формах развивалась под долгим гнетом и принуждением его изобретательность и способность к самоизменению (его «дух»), а его воля к жизни должна была возрасти до безусловной воли к власти; мы думаем, что жестокость, насилие, рабство, опасность физическая и нравственная, скрытность, стоицизм, искусство, соблазнять и всевозможная дьявольщина, что и все? лое, страшное, тираническое, хищническое и змеиное в человек—столько же благоприятствует возвышению породы «человек», как и его противоположность1). Современный вкусъ и современная добродетель ослабляет и утончает волю; ничто так не современно как слабость воли; поэтому в идеалъ философа должно быть введено ве понятие.«вели-чия». именно сильная воля, суровость и способность к твердым намерениямъ, точно также, как. противоположные этому

учение и идеал человечества слабого, отрекающегося, смиренного, самоотверженного,—-соответствовали эпох с совершенно другими понятиями. Теперь к понятии величия относится другое, и философ откроет нечто из своего собственного идеала, если. скажет: «Тот человек должен быть самым великим, который будет самым. Одиноким, самым скрытным, самым несогласным с другими человеком, стоящим по ту сторону добра и зла, господином своих добродетелей, изобилующим волею; именно это и должно называться величием: уметь быть столь же разнообразным как н цельным, столь же широким, как и полным.

Мы видим, таким образом, что новые философы, по изображение Ницше, тем отличаются от своих предшественников, что они создают новые ценности, а не занимаются установкой, формулировкой и разъяснением старых, что они, затем, «испытатели» и скептики; но ни в каком случае не догматики, что деятельность их проникнута крайне индивидуалистическою тенденциею, как и, естественно, ожидать от философовъ жизненного инстинкта. Какая наивность, говорит Ницше; заключается в словах: «человек должен быть такимъ-то и такимъ-то! > Дъйствительность развертывает;. пред нами восхитительное богатство типрвъ, роскошь расто-:

чительноп игры и изменчивости формъ, и вот какой-то жал-. ний поденьщик из моралистов говорить намъ; «нОт, человек должен быть иным!». Философы будущего и сами^ стоять в реской ипднвидуальнон обособленности, от толпы,, н воспитательное. воздъйствие их на других имеет в, виду», возрастить цельную человеческую личность во всемъ богатстве ее именно индивидуальных!» чертъ: отсюда отрицаше общей.-истины и общего добра, отсюда отвержение морали состра-даыия и мечтанш о сощальном равенств-в, отсюда восхва-ление зла, препятствий и бъдствш, как средствъ, превращаю-щих, индивидуальную волю к жизни в волю к власти..

Сверхчеловек имеет, наконец, религиозное значение: Он по Ницше заменяет Бога, и религиозные чувства, которые ранее направлялись на трасцедентного Бога, теперь должны быть направлены на ожидаемого сверхчеловека. 

«Некогда, смотря на далыня моря, говорили «Бог»; а я теперь научаю вас говорить: «сверхчеловек». Бог есть предположение, но я хочу, чтобы ваше предположение не простиралось далее чем ваша творящая воля. Можете ли вы создать Бога?—Так не говорите же мне  ни о каких богах. Но вы действительно молгете создать сверхчеловека». Со «смертью Бога» утрачене смысл жизни и ггвль человеческого бытия. Со сверхчеловеком эта цель н смысл обретаются вновь. «Сверхчеловек есть смысл земли. Пусть ваша воля скажет: да будет сверхчеловек смыслом земли». Через это ставится не только  человечеству новая цель (а если не было доселъ цели, то не было и человечества и «насаждается зерно его высшей надежды4), но и всей м! ровой жизни дается новый смысл. Теперь, познает ли человек, работает ли, всюду в своей деятельности Он должен иметь в виду сверхчеловека, как ц-вль, для которой Он служить средством и мостом, и для которой Он должен даже забывать себя и погибнуть. Когда процессъ нравственной эволющи будет за-кончене,  то самым зрълым плодом ее будет «высшш индивпдуумъ, который только сам себе равене. свободный от нравственности, автономный, сверхнравственпый индивпдуумъ, человек собственной, независимой, продолжительной воли; во всех мускулах его просвечивает гордое чувство» что наконец-то достигнуто и в немъ собственно сделалось живым сознание власти и свободы, чувство совершенства человека вообще». Такой «господине свободной воли» заслужи-вает доверия, страха и благоговъния, которые людьми доселе воздавались богам, потому что Он господству ет не только. над самим собою, по и над обстоятельствами, над природою, пад кратковольными и ненадежными творениями;  его, вЬля, долгая и непрерываемая,—масштабъ ценностей.

Сверхчеловек является искупителемъ земной дъйствитель-ности оттого проклятия, которое нало^кила на нее обычная мораль.-; «Некогда, в более сильное время, чем это дряхлое ивъ себе сомневающееся настоящее, должен Он придти к, намъ, человек-искупитель, человек великой любви и пре-зрБния, творческий умъ, уединение которого народом по недо-разумению понято как бъгство пред действительностью, меледу тем как оно есть только его погружение, погребете, углубление в  действительность, чтобы из нея же вынести искупление этой действительности.. Этот человек будущего, который искупитъ нас как от существующего идеала, так и от того, что из него должно вырости, от отвращения, от воли ни к чему, от нигилизма, который земле возвращает ее дела. а человечеству надежду..—Он должен некогда прийти» .

11скупление это состоптъ в том, что сверхчеловек говорит вещам «аминь» и «да», т. е. прпзнает их право на сущсствование, не делая различий между добрыми и злыми, и благословляет нх 2). «Говорили ли вы когда-нибудь «да» радости? О, мои друзья, так скажите же «да» и всякому горю. Все вещи связаны вместе, сшиты, влюблены друг в друга» 3), «все вещи крещены в источнике  вечности и по ту сторону добра и зла»; пад всеми вещами стоить чистое, светлое, невинное, безбъдствснпое, произвольное небо, всему говорящее «аминь» и «да». И «благословение сверхчеловека заключается в том, чтобы «стоять над каждою вещью, подобно ее собственному небу» 4). Ницше, таким образом, требует отренииться от применений к миру обычных категорш оценки: добрый, злой, цель и т. д., стать здесь по ту сторону добра и зла, и тогда всяний пессимизм будет побъждене. Но ничто в миръ не существует само по себе ни в нас, ни в вещах, и. если душа наша только единственный раз задрожала и зазвучала, как струна, от счастья, то вся вечность необходима была для того, чтобы обусловить это одно явление. и поэтому вся вечность в этот каждый момонтъ нашего «да» была благословлена, искуплена, оправдана и утверждена; так что сказав «да» единственному мгновенно, мы этим не только сказали «да» себе самому, но и всему бытию s). Отсюда связь учения Ницше о благословении бытля с учениемъ о все-общемъ круговороте жизни. Если человек желал когда-нибудь повторения, говорил чему-нибудь «да», говорплъ когда-нибудь: «ты нравишься мне, счастье!» то Он желалъ уже воз-вращения всего 6). Не связаны ли все вещи между собою. так прочно, что это мгновение влечет за собою все грядущее; а, следовательно, еще раз и себя самого? 7) И Заратустра—учитель вчного возвращения: Он учить тому. что все вещи вчпо возвращаются, а вместе с ними и мы, что мы уже существовали бесконечное число раз и все вещи вместе с нами, что есть ведший годъ бывания. чудовищно велики! годъ, который должен, как песочные часы, переворачиваться каждый раз снова, чтобы протекать всякий раз опять сызнова, так что все эти годы похожи сами па себя, как в самом болыпом, так и в самом малом, так что и мы в каждом великом году похожи на себя как в самом болыпом, так и в самом малом».