Монрепо на карте романтической эпохи (стр. 3 )

Во Франции идея садового «характера» соединилась с философским культом «свободной от уз», не испорченной человеком природы, основателем которого стал Жан-Жак Руссо. Насколько влиятельными были образы Руссо для новаторов пейзажного стиля, видно из трактата Рене-Луи де Жирардена, пылкого руссоиста и создателя парка Эрменонвиль. Книга «О составлении пейзажей, или о средствах украсить природу вокруг жилища, соединяя приятное с полезным» (1777)11 соединила яркость образного мышления, присущего Вейтли, со страстью к сценам дикой и даже грозной природы. Французская пейзажная теория тесно связана с размышлениями книжного, литературного плана. Жирарден считает, что впечатления от природных сцен, напоминающих о «первоначальном блаженстве человека», сначала воплощаются в пасторальной литературе, а затем в реальном пейзаже. «Где бы ни встретили мы блаженный уголок, в который еще не проникло искусство, мы рады видеть наяву те сцены, описания которых дарили нам столько удовольствия; и все приметы такого уголка, освященные поэзией, немедленно всплывают в памяти — надписи на коре древних дубов; урны в лесу; простой храм в священной роще; в саду, под сенью плодовых деревьев — опрятный домик; стада животных, пасущихся на лугах; хоры пастухов, собравшихся у источника, где любая деревенская девушка становится дриадой». В своей книге он описывает способы украшения сада, однако предпочтение отдает творчеству самой природы. И здесь садовая теория соединяется с еще не устоявшимся, но уже волнующим умы понятием «романтическое».

«Есть обстоятельства, которые может создать лишь природа, и которые я назову романтическими. Среди великих явлений и чудесных воздействий природы лишь этому типу местности принадлежит вся красота картины, все очарование поэзии; она не суровая и не причудливая, а, напротив, мирная и уединенная, так что нечему отвлечь наше внимание и прервать тихие и усладительные чувствования, проникающие в наше сердце». В трактате Жирардена предвосхищено главное открытие рождающейся эпохи садового романтизма — садовая «картина» и жизнь в ней ценны не из-за того, что их украсило искусство, а потому, что создала их сама природа.

Имение Эрменонвиль, в котором провел свои последние дни, скончался и похоронен Руссо, стало наглядным воплощением этих новых принципов. Автор «Прогулок по Эрменонвилю» особенно хвалит бесплодную, заросшую лесом и вереском Пустошь, называя дорожку, которая открывает виды на нее, «Тропинкой художников»: «…она создана для людей, наделенных вкусом, для художников и любителей искусства; наслаждение, ими испытанное, возместит усталость от постоянных восхождений и спусков, необходимых, чтобы следовать за извивами дорожки, которая приводит к разнообразным точкам зрения, отмеченным характером диким и чужестранным»12. В парке было множество памятников, напоминающих о старине и древности, — массовое захоронение эпохи преследования гугенотов, Башня Габриэль (возлюбленной Генриха IV Габриэль д’Эстре), деревья, служившие местом культа галлов, и даже дольмен — исполинское надгробие каменного века. Все эти предметы были созданы фантазией создателей парка, но книжное и романтическое отношение к ним должно было придать искусственной истории, возникшей из творческой воли, художественную подлинность.

Французская культура конца XVIII столетия вносит в садовое творчество образы глубокой исторической древности, которые сливаются с образами изначальной природы, существовавшей без человека и до человека. Слияние архаики и натуральности, взаимные переходы природы и культуры станут одним из главных средств пейзажного искусства XIX века.

Среди парков, возникших в эпоху раннего романтизма, особое место принадлежит Софиевке, имению Станислава и Софии Потоцких, расположенному возле украинского города Умани. Помимо своих замечательных красот и великолепной сохранности, Софиевка интересна также перекличкой реальности и литературы: директор одесской гимназии Федор Темери посвятил усадьбе подробный путеводитель, а польский поэт Станислав Трембецкий — поэму. Основу парка составляют россыпи и нагромождения гигантских валунов, среди которых сложными, в том числе и подземными путями протекают бурные потоки. Гроты, видовые площадки, скамьи парка созданы так, чтобы производить впечатление природных объектов. Внимательный наблюдатель садов Федор Глинка писал о Софиевке: «Великий художник, совершавший сии исполинския предприятия, за все труды свои, кажется, желал одной награды, чтобы зрители почитали собрание сих чудес творением самой природы, а не рук человеческих»13.

Эпоха Просвещения выше всего ценила пейзаж, созданный рукою человека, но воплощающий в себе гармонию природы. Именно близость к природе привлекала европейцев в китайских садах — воображаемых и реальных. Французская садовая культура дала миру термин «rocher» (буквально — «скала, утес») — горки, арки, проезды, сложенные из рваного камня, туфа или валунов и увенчанные легкими изящными павильонами. Созданные по китайскому рецепту, эти сооружения олицетворяли тот союз природы и искусства, которого искала культура Просвещения. Прекрасные образцы таких «скал» — Большой Каприз и Скрипучая беседка в Царском Селе, китайский мост в Александрии Браницких под Киевом, ажурная беседка на мрачной горе в парижском парке Багатель, беседка над ледником, созданная Николаем Львовым в усадьбе Знаменское-Раек. Искусственность мнимо природных холмов (Большой Каприз со всей возможной точностью воспроизводит китайскую гравюру, а сам воспроизведен в настольном фарфоровом украшении, выполненном для Екатерининского дворца), умение создать подобие природы и составляли предмет художественного любования.

На рубеже эпох «скалы», на которых стоят бельведеры и беседки, становятся все более и более похожими на настоящие. Видовые площадки и китайская беседка в Софиевке расположены на исполинских слоистых утесах, почти не тронутых рукой архитектора. Мариентурм — Башня Марии — в Монрепо поставлена на гранитной скале, и красота ансамбля состоит в сильнейшем контрасте искусства и природы. В Эрменонвиле изящные павильоны в античном духе перемежались с вросшими в землю скальными навесами, гротами и гробницами. В Софиевке уже нет ни одного «архитектурного» грота — лишь нависшие валуны и темные расселины, в которых сочится вода. На острове Людвигштайн в Монрепо Николаи видит выемку с волнистыми жилами гранита и называет ее гротом Медузы. Теперь не в искусстве видят образ природы, а в природе ищут и находят образы искусства.

Но не менее важным было понимание пейзажного парка как мира, у которого есть собственная история и география, по которому можно путешествовать как по карте мира. Создавая парк Монсо, расположенный на окраине Парижа, драматург Кармонтель написал комментарии к своему театрализованному замыслу: «Если хочется создать живописный сад, страну грез, отчего отказывать себе в этом? Это не развлечение иллюзиями; если свобода ведет, то Искусство управляет, никогда не удаляясь от природы. Природа разнообразна в зависимости от климата; попробуем иллюзорными средствами разнообразить также и климат (лучше забыть тот, который мы имеем), перенесем в наши Сады изменения, происходящие на Оперной Сцене». В Монсо посетитель, которого Кармонтель хотел «радовать, удивлять и заинтересовывать», видел Руины храма Марса, Голландскую мельницу, Минарет, рощу сикомор и эбеновых деревьев с древними гробницами (отголосок греческого мифа о судьбе вавилонских героев Пирама и Фисбы), «гробницу египтянина» со статуей богини, Китайский зонтик, расположенный на острове, и ведущие к нему выгнутые китайские мостики, персидские навесы, Татарский шатер, Молочню «очень простой» архитектуры. Это скопление построек и стилей многим казалось чрезмерным, но оно представляет собой яркий и известный многим (например, нашему Николаю Львову) пример садовой географии. Топография и символ в сознании посетителей часто соединялись.

Стремление к естественной жизни на природе вызвало к жизни целый мир «простой» садовой архитектуры. Ее можно разделить на несколько типов сооружений, среди которых — примитивные, натуральные и архаические. «Примитивные» в прямом смысле, то есть существовавшие изначально формы хорошо известны по «хижинам угольщика», молочням и швейцарским шале, которые располагались в уединенных местах почти каждого пейзажного парка. Достаточно вспомнить Березовый домик в Гатчине, неказистый вид которого должен был оттенять роскошь интерьера. И в этом случае нужно делать различие между философией и модой. Желание украсить свой парк образами сельской простоты, бесчисленные эрмитажи и «корневые домики», стоящие на пне срубленного дерева, часто были данью времени. Но известно немало случаев, когда мода создавала основу для серьезных размышлений и впечатлений. В Эрменонвиле пустой эрмитаж стоял рядом с Храмом современной философии — «сюда не проник дурной вкус, позволяющий помещать в подобного рода павильоны всевозможные монастырские атрибуты, начиная с песочных часов и кончая черепами», а надпись над ним гласила: «К создателю всего с молитвой обращаюсь, // И лучшим из его созданий восхищаюсь». Над «Хижиной угольщика», расположенной на краю этого же парка, Жирарден распорядился написать: «И угольщик хозяин в своем доме». Так он ответил на внезапное вторжение охотничьей кавалькады своего властительного соседа, принца Бурбона-Конде. «Пустынька» в Монрепо была сложена из березовых бревен и увенчана символом нищенского уединения монаха — деревянным колокольчиком: «Воздвиг // Ее отшельник из деревьев павших, // Обшил берестою и ликами святых, // Повесил колокольчик деревянный. // На скудные щедроты подающих // Он бронзовый приобрести не мог».

«Натуральные» формы парковой архитектуры очень разнообразны — Березовый мостик в Павловске, домики из сосновой коры на Павлиньем острове и в Софиевке, пещера отшельника в шведском Карлберге и Пампушинка в Монрепо, но все они выражают одну и ту же идею о слиянии природы и искусства. В Софиевке, где груда валунов символизирует Критский лабиринт, есть уголок, в котором рядом лежат два похожих камня — продолговатый валун и часть полированного обелиска. Музейные работники назвали эту композицию «Союз природы и искусства». Слияние природы с культурой в романтическом парке осуществляется через знаменитые, насыщенные мифами и легендами природные объекты. В путеводителе по Софиевке это Кастальский ключ, грот в Позилиппо, источник в Воклюзе, освященный именем Петрарки. В поэме о Монрепо это Левкадская скала и грот Медузы, в котором будто бы обитает призрак шведского короля Эрика XIV. Интересно, что в географии Софиевки также есть Левкадская и Тарпейская скалы.