Монрепо на карте романтической эпохи (стр. 4 )

Архаичные сооружения, напоминающие о глубокой — глубже, чем историческая, — древности и о силах природы, соединяют идеи «примитивной» и «натуральной» архитектуры. Искусственный дольмен в Эрменонвиле производил огромное впечатление на современников, которые уже начинали присматриваться к настоящим археологическим памятникам. Старательно обтесанные по проекту Юбера Робера «дикие» утесы, из которых сложен версальский грот Фетиды, напоминали о пейзаже мифологических времен. Прогулка по Софиевке включает в себя посещение подводного храма. Его подобные природным формы восторженно описывает : «Вы вдруг в темной пещере, которой свод заровнен зеленью. То, что ожидает вас при выходе, непостижимо: шум волн, которой слышите вы среди этого глубокаго мрака, не инаго чего заставляет вас ожидать, как приближения к плотине; но сколь велико ваше удивление, когда, вместо того, входите вы в храм, которого верх, поддерживаемый четырьмя гранитными колоннами, высеченными из одного камня, открывает вам приятнейшее уединение»14.

Орест Сомов описывает в 1830 году свой вечерний визит в Монрепо как путешествие среди колоссальных руин: «Встречаешь поминутно то самородную пещеру, заслоненную с одной стороны вросшим в землю гранитом, который однако же в двух местах оставил место для входа; то подобие древнего храма, у коего остались только три поросшие мхом стены без крыши, и посредине коего, вместо жертвенника, лежит огромный гранит, который разве только рука допотопных исполинов могла бы сдвинуть с места; то видишь над своей головой, в заломе скал, ужасной величины архитрав, или просто, целый обломок утеса, оборвавшийся на скалы и одним углом висящий на воздухе»15. В романтическую эпоху именно руина стала наиболее полным олицетворением союза — и борьбы — природы и искусства16. Интерес к пейзажу с развалинами возник у создателей садов тогда же, когда появилось желание перенести в реальность пейзажи Пуссена и Лоррена. Весь век Просвещения окрашен любовью к руинам и медитацией по поводу былого величия искусства и вечного величия природы. На переходе к романтизму образ руины укрупняется, соединяется с образами «природной» архитектуры, приобретает драматические черты.

Франсуа Расин де Монвиль, владелец и создатель парка в имении Дезер де Ретц, пожелал жить в пятиэтажном цилиндрическом доме, построенном в форме обломанной коринфской колонны. Масон, алхимик и либертин, он хотел возбудить молву и философские толкования. Обломанная колонна, над которой восходит солнце, — один из символов масонского «делания». Однако многие считали его дом подобием Вавилонской башни, что придавало постройке апокалиптический колорит. Философская руина так понравилась шведскому королю Густаву III, что он запросил ее чертежи и построил в Дроттнингхольме мрачную башню красного кирпича, в которой проводил собрания своей ложи. Руина в саду не обязательно была связана с мистическими тайнами. Екатерина II распорядилась соорудить памятник русско-турецкой войне в виде вырастающей из земли исполинской колонны — на этот раз дорической, на которой стоит маленькая готическая беседка. Предполагают, что эта архитектурная фраза означает величие Древней Греции и тленность варварской, олицетворенной средневековым стилем Турции. Сломанная колонна в парке Софиевки имеет точное, предусмотренное ее создателями и описанное в путеводителе значение: «Это сооружение воздвигнуто в память трех детей, во цвете лет оторванных от сердца их родителей». В том же ряду стоит и Людвигштайн, «Замок мертвых» в Монрепо.

Намерение воздвигнуть замок на острове-скале было уже у Людвига Генриха Николаи. В своей поэме он описывает именно развалины над гротом Медузы: «Оголенную вершину // Руины замка придавили. И зубец // Венчает часть разбитой амбразуры». Впоследствии он основал здесь семейное кладбище, живописно разбросанное по уступам скал. Пауль Николаи довел проект отца до завершения, по-видимому, воспользовавшись образцовым проектом. Средневековый вид павильона, открытые внутрь проемы и дикость пейзажа прочно связали его с образами руин, хотя развалиной он никогда не был.

Замок называли еще и Эрихштайном — скалой Эрика, поскольку с ним связана самая красочная из придуманных Николаи легенд. «Гений места», которым поэт хотел осенить свой парк, характерен именно для романтической эпохи с ее поисками «местного колорита» и драматических коллизий. Вспомнив о кровавой истории шведского короля Эрика XIV, он рассказывает, как брат заточил и уморил его здесь: «Дух Эриха еще в ночи бушует, // Вкруг камня ходит и клянет, грозит // И громыхает, и трясет цепями, // И грот Медузы слышит его рев». Для Николаи это литературная игра — в примечании он пишет: «Ради своей башни поместил я пленного в нее и дал ему здесь умереть».

Игра с посетителем парка, с его восприятием истины и красивой фикции — отражение двоемирия, двойного смысла романтической эстетики. В эти же годы другой русский немец, Андрей Иванович Шторх, написал первый путеводитель по павловскому саду, придав ему форму писем. В одном из них он рассказывает об истории Пиль-башни, в руинах которой прежде жил мельник: «Положение башни у текущей воды и ее относительная целость надоумили какого-то бедного мельника обосноваться здесь. Он отстроил, правда, из дерева, и кирпича, отсутствующую часть здания, ...покрыл башню соломенной крышей». Затем рассказчик карабкается по винтовой лестнице и видит «со вкусом обставленный кабинет». «Как? Значит, вся история с возникновением этой мельницы — всего лишь красивый роман, возникший в моем воображении под влиянием внешнего вида этой башни? Извините, мой друг, что Вам вот так, в простоте душевной, рассказал о своих мечтах! Однако пока позвольте мне предположить, что императрица купила у бедного мельника это живописное творение рук его с тем, чтобы тут, в уютном уголке, проводить утренние часы, наслаждаясь вольной природой»17.

Интересующийся природой и бытом Финляндии владелец Монрепо создает еще одну легенду, на этот раз нежную и приятную: «Тревога сладостная и печаль // Бередят душу. Но волненье, нега // Должны сменить их в роще из берез, // Что посадил я нимфе Сильмии». Основываясь на финском поверье, что воды источника, текущего на восток, помогают больным глазам, и указывая в примечании, что слово «глаза» по-фински звучит как «сильми», Николаи рассказывает о бедном пастухе Ларсе, ослепшем от любовных рыданий и прозревшем у бьющего в парке источника. «И финн к ручью еще сейчас идет, // Коль угрожает катаракта глазу, // И лепту от всей души приносит в дар». Вместо многочисленных павильонов и надписей, обычных для эпохи Просвещения ( в английском Стоу в середине XVIII века было больше тридцати «говорящих» сооружений), романтический парк Монрепо украшен только двумя повествовательными сюжетами — трагическим об Эрике и лирическим о Сильмии.

Программа сада в новую эпоху часто строится на литературном произведении. Николаи, который всерьез занимался литературным творчеством, сам создает сюжеты, помогающие восприятию парка, связывающие его с культурным пейзажем края.

Сюжетную канву, подоснову интеллектуальных переживаний часто подсказывает и сама эпоха. Князь Долгорукий, рассказывая о красотах Софиевки, пишет: «Представьте еще несколько источников, лиющих светлыя воды свои в разселинах тех самых утесов, из недр коих они выходят, и сотню разбросанных дерев, ни чем не защищаемых от дуновений Севера». Умань расположена в Черкасской области и, казалось бы, не связана с климатом и образами Севера. В этой оговорке сказался давний, знакомый всем поездившим по Европе миф об Италии. Она и Греция представляются блаженным полуденным краем, а все, что за Альпами, есть в той или иной степени Север. Описывая статую Сократа в подмосковном Саввинском, Долгорукий с юмором изображает испуг философа перед новым местом: «Истукан его шатался, — // Он бежать хотел назад. // Сколько Север ни гордится // Поднебесною своей, // Щастлив тот, кому родиться // Там случилось, где теплей». Образ Италии включает в себя античные статуи, мраморные постройки, открытые лоджии, пышные заросли цветущих деревьев. Образу Севера в пейзажном мышлении присуща скромность природы и климата, простота построек, дерево вместо камня — и при этом размах природных стихий, зрелище которых восполняет недостаток роскоши и художественного совершенства. В этом удивительно близки такие разные усадебные пейзажи, как пушкинское Михайловское и стоящая на берегу широкого Потомака усадьба Маунт Вернон, созданная генералом Вашингтоном. С образом Севера в эпоху Просвещения и особенно романтизма связана поэзия камня, его скальных выходов или обработанных мегалитов. В Софиевке на открытом острове посреди водных каскадов стоит исполинская ваза, вытесанная из единого гранитного блока. Долгорукий сравнивает ее и с цветочной корзиной, и с курильницей: «Посреди сей затверделой влаги, прекрасная порфировая корзина, наполненная душистыми цветами, окуривает вокруг вас воздух приятнейшими благовониями». Для «северного» образа сада характерно обилие навесов, укрытий, гротов, присутствие надписей о героях, укрывшихся там от непогоды, — в Стоу и Эрменонвиле это Дидона и Эней.

В поместьях средней руки, расположенных в зоне умеренного или холодного климата, всегда было изобилие малых форм, мостов, балюстрад из дерева, крашенного, как правило, белой краской. Эта уютная, но бытовая черта резко отличает их от владетельных резиденций «большого стиля», и роднит столь далекие друг от друга поместья, как русское Тригорское, английский Пейнсхилл и американский Маунт Вернон. Скромные ограды, бельведеры, беседки прекрасно подчеркивают масштаб и красоту окружающего пейзажа. Может быть, поэтому в богато устроенной Софиевке также много белых оград и балюстрад, правда, выполненных из металла. В современном Монрепо пейзаж ожил и стал частью парка после восстановления белых построек — мостиков, храма Нептуна, беседки. Белыми были и каменные сооружения парка — обелиск, Бель-вю, замок.

Возможны были два пути возвышения северного сада до совершенства «южного», италийского. Один из них — волевое преодоление климата и культурной среды, воссоздание бравурных образов Фраскати, Тиволи и Версаля. Бенуа проницательно отмечал эти качества в нашей «Версалии». «В Петергофе все несколько грубее, примитивнее, менее проработано, менее сознательно продумано в художественном смысле. Многое отражает и некоторую скудость средств и, несмотря на такую скудость, — желание блеснуть и поразить». Подобные чувства возникают у посетителя шведского Дроттнингхольма, датского Фреденсборга, немецкого Нимфенбурга. Другой путь, сливающийся с романтическими поисками естественности, — смиренный отказ от соперничества с великими садами юга, создание пейзажа на той культурной почве, которая его вскормила. Довершая работы в пышном Дроттнингхольме, «шведском Версале», Густав III начинает создавать собственное имение Хага, где нет не только бронзовых статуй, но и пышного дворца. Хагу, главное очарование которой составляют зеленые склоны и экзотические павильоны, можно сопоставить с Павловском эпохи Марии Федоровны. Ведь именно там и тогда живописец Гонзага создал парк Белая береза, в котором нет ни одной постройки и ни одного растения, привезенного из чужих краев. Монрепо создавалось отцом и сыном Николаи в эпоху, когда романтическое внимание в местности стало преобладающим, поэтому здесь средства природы используются несравненно больше, чем украшения искусства.