Монрепо на карте романтической эпохи (стр. 5 )

Медитация эпохи Просвещения, от которой берет свое начало меланхолия романтизма, концентрировалась вокруг вопросов жизни и в особенности смерти. Самым сильным философским козырем в диалоге с природой и искусством стала могила — своя или близкого человека. История похорон в саду восходит к английской садовой культуре первой половины XVIII века. Первый известный мавзолей среди пейзажного парка появился в 1740-х годах среди широких пейзажей замка Хауард. Классическая ротонда, верхний этаж которой занимает храм, а нижний склеп, стала украшением многих парков, среди которых можно упомянуть Никольское-Черенчицы и Семеновское-Отраду. Но общение философа с природой требовало более полного посмертного слияния с ней. После кончины Руссо его хозяин и поклонник Жирарден устроил могилу писателя на округлом Острове тополей. Белая урна, окруженная зелеными колоннами стройных деревьев, создает образ природного мавзолея, ротонды неба и воды. Копию Острова Руссо до сих пор можно видеть в Вёрлице, а встретив круглый остров на верхнем пруду Софиевки, князь Долгорукий тут же вспоминает Эрменонвиль: «Мы плывем мимо пустаго острова, два ряда прекрасных тополей замыкают окружность берегов его, в середине небольшой памятник: он напоминает вам гробницу гражданина Женевскаго. Кто откажет в дани ему должной? память его вырвала вздох; за ним у вас катятся слезы; мысль ваша предается вполне печальной своей думе». Меланхолия, которая присутствует в пейзаже Монрепо, близка к настроению павловского парка, служившего для ее создателей источником вдохновения. В своей поэме Николаи упоминает урну, поставленную в память Лафермьера, — ее подарила Мария Федоровна, и выражает пожелание быть похороненным поблизости: «Смотри! Недалеко и для меня // Уже готово место урне с пеплом. «Теперь довольно» — скажет пусть она — // Всего два слова, ибо сытым // Покину этой жизни пир». Однако для похорон Людвига Генриха Николаи, состоявшихся в ноябре 1820 года, был выбран остров Людвигштайн, куда впоследствии перенесли и урну Лафермьера. Хотя в проекте английского архитектора Чарлза Фатама, взятом за образец для Замка мертвых, давались советы по превращению павильона в некрополь18, Пауль Николаи не стал ограничивать мемориальное пространство ее пределами. Фамильное кладбище живописно разбросано по уступам острова, и идея растворения в саду — вернее, в пейзаже — здесь полностью соблюдена.

Северная тема присутствует в Монрепо еще в одном обличье, которое Дмитрий Сергеевич Лихачев называл «оссианизмом». Всеобщее увлечение «Поэмами Оссиана», древнего шотландского барда, придуманного юным поэтом Макферсоном, было вызвано двойным порывом — к седой древности и к дикой природе. Гётевский Вертер, размышляя об Оссиане, воображает себе северные скалы, пустоши и волны, среди которых пылают великие страсти: «Слышу с гор, в рокоте лесных потоков, едва уловимые стенания духов в пещерах и рыдания смертельно тоскующей девушки у покрытых мхом и заросших травой четырех камней над могилой павшего в честном бою возлюбленного!» Федор Глинка, предлагая устроить в саду руину, советует: «В одной из опустелых башен, заросшей мохом и полынью, приличнее всего положить песни Барда древних времен Оссияна». Русские романтики легко находили такую обстановку в Финляндии — «природа дикая, но Оссияновская, везде величавая и живописная; гранитные скалы, шумные водопады, высокие мрачные сосны»19. Настроение, близкое к образам Оссиана, выразилось в созданной Николаи легенде об Эрихштайне.

Однако романтики ищут и свою, связанную с местностью, национальностью и традициями древность. Глинка предлагал украшать русский сад статуями славянских богов, которые являются таким же плодом романтической фантазии, что и седобородый Оссиан: «Нам ли Руским гоняться за греческими богами, которые уже примелькались в глазах наших: ими загромождены все сады?» В его пантеоне — «стройной, сановитой Радегаст, защитник городов», Корс, «покровитель пива и меду», Услад, «бог веселия и жизненных наслаждений». Писатель придумывает и меланхолическое святилище богов непогоды и холода: «Но в самом глухом захолустье, на песчаном острову, с разных сторон подмытом волнами, покрытом древними полу-искорененными соснами и множеством пней, сломленных ветрами и обозженных молниями, поставьте истукана слепаго, бурями, как ризою одетаго, Позвизда, бога непогод. Там же поместите и Зимерзлу, богиню суровую, дышущую холодом и морозами»20. Эта зарисовка поясняет ход романтической мысли, которая ищет в местной истории замену гимназической античности. В Монрепо это настроение выразилось в статуе «старого вещего» Вяйнемяйнена, легендарного автора рун «Калевалы». Стоящая фигура певца была поставлена в 1831 году на валуне, ранее предназначавшемся для «фрагонаровского» святого Николая; видимо, поэтому многие принимали ее за героя, описанного в поэме «Имение Монрепо». Интересно, что Пауль Николаи считает сказителя финским богом: «Сын претворил в жизнь в измененном виде ранее не осуществленную идею создания храма главному богу древних финнов — Вяйнемяйнену — изобретателю музыки и кантеле, основателю финской духовной культуры». Один из романтически настроенных посетителей называет певца «финским Аполлоном», который «держит в одной руке кантеле, а другой ударяет по струнам. Смотря на статую, узнаешь того бога финской мифологии, который, носясь по синему морю, силой божественного слова творил острова, заливы и подводные камни»21. Так финская тема, начатая «источником Сильмии», стала центральной в программе Монрепо.

К сожалению, история садового вандализма так же стара, как и история открытого сада. Путеводитель по Эрменонвилю, изданный в 1811 году, сообщает: «Маркиз де Жирарден прежде разрешал посещать Остров Тополей всем желающим. Вскоре его начали портить, надписывая на гробнице непристойности; пытались даже калечить скульптуру; в это время проводникам было запрещено водить на остров. Не проходило недели без того, чтобы не приходилось чинить сломанные решетки и застигать людей, искавших развлечение в разрушении, единственно ради удовольствия причинять зло; это, вероятно, и вынудило Маркиза де Жирардена запретить вход в сады посетителям, не уважающим посвященных искренности мест»22.

Трагедия «незолотого века» многократно постигала и Монрепо. В 1871 году неизвестные, «искавшие развлечения в разрушении», разбили гипсовую статую Вяйнемяйнена. Вход в парк был на время запрещен, а новая, сидящая фигура отлита в металле. В поэме «Имение Монрепо» старый финн спрашивает о назначении храма Нептуна. Автор отвечает: «Я для тебя и для себя все строю, // Чтоб отдохнуть в тени». Разрушение доверия, хищническая эксплуатация Монрепо в ХХ веке превратили его в голый каменный остов, лишь напоминавший о былой красоте парка. Заступничество Дмитрия Сергеевича Лихачева стало силой, отклонившей маятник истории в другую сторону. Теперь, после многих лет восстановления, уже можно ощутить контуры ансамбля, пережить предлагаемый нам диалог искусства и природы. Однако в потоке гуляющих не иссякает «удовольствие причинять зло». Шашлычный дым, до черноты исписанные белоснежные беседки, толпа, бредущая на Людвигштайн через пересохшую протоку — такова картина каждого выходного дня. Удивительно ли, что здесь снимался фильм по «Замку» Франца Кафки? «Проложили досочки, бревнышки, под ногами чвакает и очень ненадежно. В результате все переправились — грязные, мокрые, довольные, как в детстве. На острове очень красиво... Там стоит побывать и посмотреть все своими глазами... но с мирными целями. Летом туда попасть проще, хотя на выходе из парка мы увидели, что вход на остров запрещен...» — рассказывает посетитель интернет-сайта о своем визите в Монрепо. «Там вход запрещен, потому что многие приходят и прямо на могильных камнях начинают шашлыки устраивать. А вообще еще недавно был дивный мостик», — сообщает другой. «Неужели люди на такое способны???» — возмущается третий. «Вы удивитесь, на что они способны, — мрачно откликается четвертый. — Например, использовать гранит надгробий для изготовления тротуарного бордюра, и это в массовом порядке (Выборг, 50-е годы, решение Городского комбината по благоустройству). А уж частным образом что-то украсть, отколоть на память кусочек мрамора от надгробной скульптуры, написать на стене склепа “А нам не страшно” — это просто в порядке вещей...»

«При каждом шаге // Мой сад беседует с душой // И с чувством мудрость примиряет. // Лишь с ней беседует…», — писал о Монрепо его создатель. Невозможно вернуть его прах в разоренный склеп, но можно и нужно возвратить усадьбу Монрепо в великий садовый мир, частью которого она несомненно является. Здесь нужны не только вложения, строители и охрана. Нужно, чтоб посетители поверили, что находятся в живом музее, сокровищами которого являются не только постройки и пейзажи, но и их уважение к человеческой душе, воплощенной в парке.