Ханс Кристиан Эриксен (стр. 7 )

89_90 БОЛЬШОЙ КАМЕНЬ

Когда в Норвегии была война, мы жили в Вадсё: мне было почти 6 лет, моя старшая сестра Катрине ходила в первый класс и мы жили с мамой и папой, со всеми, кого мы знали, и со многими другими, которых мы не знали. Когда идёт война, лучше не говорить с немцами, потому что они враги, и у них нельзя брать леденцы, когда угощают. По крайней мере, когда это видит кто-то ещё.

Я очень любила играть в камушки и ракушки. Однажды была хорошая погода, и я взяла с собой Красного мишку и пошла к морю. Я сняла туфли и чулки и пошла по воде к Большому камню, который был недалеко от берега. Камень нагрелся на солнце, и на нём было так здорово сидеть. У меня с собой было много ракушек, и я сидела и играла в них, напевая «Лилли Марлене», мою любимую песню, которая была у нас дома на граммофонной пластинке.

Вдруг я увидела, что Большой камень стал совсем маленьким. Тут я вспомнила про прилив! Про него-то я совсем забыла! При приливах вода стояла так высоко, что с берега Большого камня было совсем не видно. Я ужасно испугалась. Я думала, что утону, и спасти меня будет некому.

Вдруг я услышала звуки далеко за городом и сразу поняла, откуда они. Это пели немцы. Распевая «Хей ли хей ло», они большим отрядом маршировали под песню. Я знала, что заговаривать с немцами запрещалось, но теперь я вынуждена была это сделать, иначе бы я утонула. Фраза "Наs du Bonbon?" («У вас есть конфеты?») подходила не очень, но это было единственное, что я знала по-немецки, и поэтому, когда они подошли поближе, я стала её выкрикивать.

Песня резко оборвалась, и два солдата выбежали в море прямо в ботинках. У Большого камня вода доходила им до пояса. Один их них поднял меня высоко в воздух, так что я даже ног не замочила.

Мама и Катрине прибежали к морю. Мама была до ужаса напугана, а Катрине нет. Она злилась на меня только за то, что я опозорила семью. Катрине сказала: «Подумать только, что врагу пришлось тебя спасать. К тому же, туфли твои и чулки уплыли с приливом, летом будешь ходить в зимних ботинках.»

Вечером в гости пришёл дедушка, но он не заговаривал о том, что меня спас враг. Он сказал лишь: «Доченька ты моя, доченька», и на следующий день подарил мне новые туфли. Поэтому в грубых ботинках летом гулять мне не пришлось.

91_92 РУССКИЕ ПЛЕННЫЕ

Когда идет война, кто-то всегда оказывается в роли пленного. Немецкие солдаты захватили в плен много русских солдат, и некоторые из них жили в лагере военнопленных недалеко от нашего дома. Русские пленные были худые до невозможности, и, собираясь к лагерю, я всегда брала с собой кусок хлеба. Немцы запретили приносить русским еду, и поэтому я клала кусок в карман панталон - под платьем не было видно, что в кармане лежит хлеб.

Русские пленные делали таких красивых птичек из дерева, и самым большим умельцем среди русских был Иосиф. Засыпая, Катрине и я слышали, как русские в лагере пели. Иосиф пел таким глубоким, печальным голосом, особенно, когда он пел «Стеньку Разина».

Однажды Иосиф сидел на корточках у забора и, обратившись ко мне, приложил два пальца к губам и сказал: «Махорка». Я сразу поняла, что он имел в виду сигареты. «Я спрошу Педера, который работает у дедушки на причале, нет ли у него для тебя махорки. Педер курит. Я знаю.» Иосиф улыбнулся, он наверняка меня понял.

Я прибежала на причал к Педеру и попросила сигарет для Иосифа из русского лагеря. Педер скрутил четыре сигарки и завернул их в бумажку. Я положила сигареты в карман и побежала обратно в лагерь. Увидев немцев, я пыталась не подавать виду, как если бы в кармане у меня был один хлеб.

Я повернулась спиной к вышке, подняла юбку и достала сверток. «Смотри, Иосиф,» сказала я. «Я тебе четыре сигареты принесла.» Но Иосиф лишь покачал головой, на его лице был написан страх. Я сразу не поняла, попыталась пропихнуть сверток через забор. Вдруг я услышала чей-то голос. За мной стоял немецкий солдат. Он мгновенно протянул руку. «Ну уж нет, красавица,» сказал он, взял сверток и положил к себе в карман.

Но когда сверток с сигаретами Педера исчез в кармане немца, я почувствовала ярость. Внутри меня всё закипело. Когда немец попытался удержать меня от своего кармана, я укусила его за руку. Тогда же я увидела на дороге Катрине.

«Катрине, иди быстрее сюда,» закричала я. «Немец стащил мою махорку.» Катрине мигом подбежала ко мне и сказала, чтобы я тут же шла домой. Она взяла меня за руку. Я безудержно плакала. «Что это Софие так горько плачет?» спросила фру Халворсен, которая встретилась нам по дороге. «У неё немец махорку украл,» ответила Катрине, на что фру Халворсен ответила: «Ох уж эта Софие.»

Что стало с Иосифом, я не знаю. Я спросила Исака в русском лагере, но он лишь покачал головой и сказал: «Нет, нет.» Он не плакал, но глаза его были полны слёз.

93_94 БОМБЕЖКА

До моего дня рождения оставалось три дня, и Катрине и я сидели в саду и разучивали пьеску, которую Катрине собиралась разыграть на моем дне рождения. В гости к маме пришла фру Йентофт, по случаю солнечного денька она нарядилась в новое светло-зелёное платье. Через открытое окно гостиной мы слышали, как фру Халворсен с первого этажа ходила по своей гостиной и вытирала кругом пыль. Но как раз в тот момент, когда мимо проходил Абрахамсен со своей коляской, всё вдруг и случилось.

Показалось, что солнечный и тёплый день вдруг исчез. Завыл сигнал воздушной тревоги, и не знаю как, но я и Катрине вдруг оказались в подвале. Рёв самолетов заполнил весь подвал. Я не знала, что в мире может быть столько шума. Иногда он прерывался взрывом бомб. Взрывы не прекращались. Звенело стекло, и мне казалось, что и моя голова, и дом скоро взорвутся. По всему дому был слышен свист и грохот, стены подвала сотрясались, хоть и были сделаны из бетона.

Катрине сидела на коленях у мамы, я сидела у фру Йентофт. Я сползла с её коленей и побежала к двери. Мне надоело слушать взрывы. Мне хотелось убежать из подвала и я рванулась к двери, но Абрахамсен схватил меня на полпути. «Софие, сиди спокойно,» закричал он. «Выбежишь на улицу - убьют!» Я заорала что было сил, потому что мне не хотелось, чтобы меня убивали. Я кричала так долго, что под конец был слышен только мой крик. Ни бомбежки, ни рёва самолетов. Ни визга гранат, ни звона стекла. Все стихло.

«Все прошло,» сказала фру Йентофт. «Дело сделано. Одному Богу известно, что ждёт нас наверху.» Когда мы поднялись по лестнице, кругом был полная разруха. Все окна были разбиты, пол был усыпан битым стелом. Все занавески как будто сдуло, лишь в самом верху остались висеть обрывки.

В детской комнате был такой беспорядок, какого никогда еще не было. От вчерашней уборки, которую делала Катрине и я, не осталось и следа. Навести порядок в этой комнате больше было невозможно. Все превратилось в хаос из осколков, разодранных книг, игрушек, одежды. Лишь спустя некоторое время я смогла найти Красного мишку. По частям, там и сям. Мне расхотелось оставаться в нашем доме.

95_96 ЭВАКУАЦИЯ

После бомбежки Вадсё мы переехали в Тану. Через какое-то время после переезда немцы решили сжечь все дома в Финнмарке и переселить всех жителей Финнмарка на юг, даже тех, кому переезжать не хотелось. Нам тоже пришлось уезжать.

Сначала мы отправились на грузовике из Таны в Индре Биллефиорд, и после того, как мы прожили там несколько дней в бараке, питаясь одной картошкой и капустой, нам было приказано взять свои вещи и явиться на причал. У причала стоял корабль «Карл Арп». На нём нам предстояло отправиться дальше.

На борту «Карла Арпа» отдельной каюты нам никто не дал. Нас отправили вниз по крутой лестнице в грузовое отделение, там было наше жилье. Катрине и я так удивились, что нам придется жить в трюме, мы сказали маме, что нам не хочется. Но мама сказала, что надо слушаться немцев, потому что на войне надо всегда слушаться немцев.

Катрине замёрзла, взгляд у неё остеклянел. Больше всего ей хотелось спокойно прилечь к торбе и укрыться одеялом, а мне хотелось лишь тихо сидеть рядом с ней. Мама расстелила солому из ящиков в трюме.

Я посмотрела на фру Персен. Она собирала солому. На голове у неё был платок, завязанный под подбородком. Она так изменилась с тех времен, когда мы жили в Тане, когда она в белом платье в зелёный горошек и в тюрбане на голове танцевала танго с Персеном. Казалось, она совсем забыла, что сама же говорила мне, как важно не падать духом.

Вдруг она повернулась и посмотрела на меня. Она наклонилась над торбой и прошептала: «Софие, помнишь, я говорила тебе о том, что не надо грустить?» спросила она. «Да,» ответила я. «Я только что об этом думала. Я думала, Вы

забыли.»

Тогда фру Персеи улыбнулась и достала из кармана пальто пакет леденцов. «В этом мешочке у меня сосалки от плохого настроения, Софие,» сказала она. «Сейчас я дам тебе и Катрине по сосалке, и вы увидите, что поможет. Я и сама съем.» Фру Персеи дала мне два леденца. Улыбнувшись, мы принялись сосать леденцы. Я наклонилась над Катрине и попросила её закрыть глаза и открыть рот. Она так и сделала, и я положила ей в рот леденец. Она попробовала его, и вдруг тоже обрадовалась и больше не мёрзла. И всем снова стало хорошо.

97_98 ГРУЗ

Во время эвакуации из Финнмарка, дней через десять - одиннадцать после начала пути мы наконец приехали в Лиллесанд, где жила тетя Ханне со своим котом Паплой. Сначала мы жили у тети Ханне, но когда наступил мир, мы переехали в банк. Когда дядя Пауль вернулся из лагеря, у тети Ханне нам не осталось места. Она попросила мужчину с тележкой, чтобы он перевёз наши вещи в банк.

«Это все ваши вещи?», спросил мужчина, погрузив наши поджитки на тележку. Я сидела на лестнице и смотрела на него. Я как раз думала о том, что, когда мы приехали в Лиллесанд, у нас был один кожаный мешок. Сейчас у нас было три коробки в придачу. Казалось, мужчина был удивлен тем, как мало у нас было вещей. Странно, ведь теперь у нас было больше добра, чем раньше.

По дороге в банк мы встретили мальчишку в грязном свитере, из носа у него всё время текло. «Привет, Софие,» сказал он. «Ты куда?» «Я смотрю, как бы наши вещи не растерялись - мы переезжаем в банк.» Сопливый мальчишка посмотрел на тележку. «Здесь только мешок и три коробки. А где всё остальное?» Я остановилась и посмотрела на него. «Что остальное?» Мальчишка посмотрел на меня, как на дурочку. «Может, вы такие бедные, что у вас ничего больше и нет?» Он вытер сопли об рукав свитера и сунул руки в карманы. Он вдруг показался таким важным.

Я никогда раньше не думала, что мы бедные, а сейчас задумалась об этом. Если у человека ничего нет, значит, он бедный. Все наши вещи остались в нашем разрушенном доме в Вадсё, поэтому сейчас у нас ничего не было. Но бедным и есть было нечего, и отца у них, наверняка, не было.

Я посмотрела на мальчишку. «Мы не бедные,» сказала я. «Ни Катрине, ни я не голодаем, и отец у нас есть. Только он здесь не живет.» «Ну ты и дура.» Мальчишка достал руку из кармана и вытер сопли еще раз. «Это надо же быть такой дурой.» Он развернулся и ушёл.

Я тоже развернулась, но в банк не пошла. Я развернулась и, что было сил, побежала прочь. Я бежала, как ненормальная, а когда споткнулась о корень и упала, бежать дальше мне расхотелось. Мне и подниматься-то не захотелось.

99_100 «ТАНАХОРН»

Нелегко радоваться и бояться одновременно. Больше всего мне хотелось вернуться домой в Вадсё, и я ждала этого дня с радостью - и со страхом одновременно. Трудно возвращаться в любимый, так хорошо знакомый город, когда он так разительно изменился.

Но вышло так, как и предсказывала Катрине. Вернувшись в Вадсё, я сразу узнала свой любимый город. В Среднем городе старых домов больше не было, на их месте стояли бараки. Грустное это было зрелище, но ничего не поделаешь.

Мне захотелось поговорить об этом с папой, и он сказал, что понимает, насколько непросто возвращаться к сожженным домам, к баракам, построенным для того, чтобы людям было где жить до тех пор, пока не будут построены новые дома. В голову сразу возвращались мысли о войне, воспоминания о бомбежках и воздушных тревогах. Но постепенно весь город и весь Финнмарк встанут на ноги. Всё будет хорошо. Надо лишь потерпеть, сказал он.

Позднее я поняла, что он имел ввиду. В тот день шёл дождь, но папе хотелось, чтобы я и Катрине пошли с ним на причал. Когда мы пришли, кораблей у причала не было, лишь далеко от берега виден был один корабль. Папа стоял и молчал. Он смотрел на корабль. Корабль подплывал к нам.

«Танахорн!» Голос Катрине был еле слышен, как если бы она разговаривала сама с собой. «Софие, смотри, «Танахорн»! Ты что, не видишь, это «Танахорн»!?» Она больше не шептала. Голос стал громким, радостным.

Во время войны папа был капитаном «Танахорна», потом корабль разбомбили. Позднее его подняли и отшвартовали сначала в Лангесунд, затем в Брейвик. И вот теперь он стал совсем таким, как раньше. Величественно, по-королевски он заходил в залив.

Тогда-то я и поняла. То же самое произойдет и с Вадсё, и с Финнмарком. Шаг за шагом восстановят дома. Серые бараки снесут, и люди снова будут сажать цветы, незабудки, фиалки в садах перед домами.

Когда стоишь под дождём на причале, думаешь о цветах, незабудках и видишь, каким невиданным красавцем стал «Танахорн», ты знаешь, что хоть и потребуется долгое время на то, чтобы восстановить Вадсё и Финнмарк, всё снова встанет на свои места. Красного мишку не вернуть, но так уж сложилось.