Демократия как конфликт
Современному человеку демократия представляется едва ли не самым важным политическим понятием. Этому есть свои причины: весь двадцатый век был очарован демократическими идеями; именно в демократии находили ответ на вызовы тоталитарных обществ, именно она провозглашалась синонимом свободы.
У этого очарования можно найти и обратную сторону. На первый взгляд, мы всегда понимаем, что имеем в виду, говоря «демократия»: можно вспомнить американского политолога Роберта Даля, который определял демократию как политическую систему, реагирующую на предпочтения граждан, рассматривающую их как политически равных субъектов, и в которой соблюдается восемь прав, связанных с выборностью власти и свободой слова. Определение выглядит очень четким и интуитивно понятным – неспроста именно идеи Даля легли в основу многих индексов, используемых для измерения демократичности общества1.
Однако слово «демократия» зачастую используется в куда более широком контексте, чем принятое в научной среде институциональное понимание. Когда Луи-Наполеон Бонапарт в 1844 году, еще до того, как стать президентом, а впоследствии – императором Франции, представлял демократию французскому обществу, он не говорил ни слова о выборности или об институтах; для него демократия была самодостаточным ответом на вызовы современного ему общества. Он писал: «Победа христианства уничтожила рабство, победа Французской революции уничтожила привилегии, победа демократических идей уничтожит бедность»2.
Именно такое, идеологическое понимание демократии и будет предметом нашего изучения. Действительно, мы можем довольно легко определить демократию в рамках институтов; однако такой абстрактный подход не поможет нам объяснить, почему демократия стала универсальным политическим ответом, с помощью которого можно оправдать как политический протест, так и его подавление, войну против другого государства, и, одновременно, слежку за своими гражданами. Более того, если обратиться к истории, наибольшей прогрессивностью в отношении демократических идей выступали деятели, которых сложно обвинить в приверженности эгалитаризму. Так, например, всеобщее избирательное право в Германии было введено в 1866-ом году Бисмарком для его же выгоды; уже упомянутый Наполеон Третий активно использовал демократический потенциал плебисцитов для ратификации своих решений. Это злоупотребление термином неизбежно заставляет обратиться к проблеме лицемерия политиков и их держав, которые от США до КНДР как одна заявляют о себе как о демократиях.
Лицемерие, однако, не может объяснить той притягательной самоочевидной силы демократии, подчиняющей себе представления о политике в современном мире – именно эту синонимичность демократии и политики я бы хотел попробовать объяснить.
Ведь помимо этой превосходной степени, которое занимает демократия в политической шкале ценностей – положение исключительное само по себе – ещё более удивительным кажется тот факт, что ничего из прошлого этой идеи не указывает на возможность её современного триумфа. Наоборот, до недавнего времени демократия воспринималась скорее как препятствие на пути к свободе, а не столь желанная цель политики. Еще в 1795 году Имануил Кант – всего за полвека до написания Луи Бонапартом процитированного выше «Уничтожения бедности» – в трактате «К вечному миру» пишет: «Из трех форм государства демократия в собственном смысле слова неизбежно есть деспотизм»34.Причины этого отождествления демократии и деспотии можно понять, обратившись, например, к Платону. В диалоге «Государство» мы можем найти красноречивый отрывок:
«Говорят, что, кто отведал человеческих внутренностей, мелко нарезанных вместе с мясом жертвенных животных, тому не избежать стать волком. Или ты не слыхал такого предания?
– Слыхал.
– Разве не то же и с представителем народа? Имея в руках чрезвычайно послушную толпу, разве он воздержится от крови своих соплеменников?»5
Как мы видим, Платону очевиднее связь между демократией и тиранией, чем свободой: для него власть демократического политика мало чем отличается от власти тиранической; более того, вторая является неизбежным следствием первой.
«Демократия порождает диктатуру» - именно таков тезис, с которым согласились бы все политические мыслители, жившие на земле до середины девятнадцатого столетия
Что же поменялось с тех пор; почему демократия из проклятия превратилась в благо? Наиболее простой ответ можно дать, указав, что до недавнего времени в мире просто не существовало успешного демократического государства. Таким примером, очевидно, следует считать Соединенные Штаты Америки (Алексис де Токвилль был первым, кто наградил США этим определением; именно его «Демократию в Америке», на мой взгляд, можно считать отправной точкой победного шествия демократии по миру). Так, античность не имела представления о разделении властей, системе сдержек и противовесов, которые затрудняют (или, по крайней мере, должны затруднить) узурпацию власти и защищают свободу граждан.
Можно ли считать этот ответ убедительным? На мой взгляд, лишь отчасти.
Действительно, те системы, которые были придуманы для защиты демократии от злоупотреблений, долгое время работали; однако, сам механизм волеизъявления посредством выборов отнюдь не защищен от недостатков. Известен, например, парадокс Кондорсе, согласно которому, даже в случае совершенно рациональных субъектов с совершенно рациональными предпочтениями, вполне возможна ситуация, когда никакое рациональное решение будет невозможно принять, и власть неизбежно перейдет к диктатору. В общем виде сложно не согласиться с французским философом Александром Кожевым, написавшим: «строго говоря, избрание мало чем отличается от лотереи»6, – недаром в античных демократиях выборы зачастую соседствовали со жребием.
Более того, демократические системы, как оказывается, крайне уязвимы для манипуляций: довольно популярны в последнее время стали теории, связывающие, например, bigdata с возможностью манипулировать результатами выборов – не является ли манипуляция общественным мнением разновидностью диктатуры? Как писал английский философ Исайя Берлин, «можно быть несвободным, даже думая, что ты свободен». Более простой пример – так называемые «клиенталистские»7 государства Латинской Америки и Африки, использующие продовольственные программы с целью собрать голоса бедного населения – является ли это демократической практикой или нет? С одной стороны, разве не в этом и есть задача политика – предоставлять блага жителям своего округа, а с другой – что это, как не манифестация коррупции? Где тогда разница между демократией и коррупцией? Ответ на этот вопрос крайне сложно найти.
Римский историк Дион Кассий, награждает Суллу эпитетом demokrator8, что является для него эквивалентом термина «диктатор» - созвучие, немыслимое для современного сознания. Однако в свете приведенных примеров можно понять определенный смысл, заложенный в этом утверждении. Если под диктатурой мы понимаем удержание власти сверх установленных законом норм, или получение этой власти неподобающим путем, то диктатор не обязательно должен развязывать террор; он может обойтись без насилия, манипулируя общественным мнением с одной стороны, и используя демократию как щит от любых нападок – с другой. Демократия никак не мешает осуществлять контроль – это понимали и Бисмарк, и Наполеон III.
Более того, такая диктатура отнюдь не обязана быть персоналистской; она может быть представлена партиями, династиями, институтами, быть в принципе незаметной: так, например, Либерально-демократическая партия бессменно правит Японией с 1955 – можно ли назвать это тиранией?
Именно на эту проблему указывал Карл Шмитт, говоря о «де-политизации», которую ведет за собой либеральная демократия. Демократия отнюдь не означает «политика для всех»: наоборот, политика узурпируется партиями – разумеется, во имя демократии самой по себе; в переписке Шмитта с Кожевым можно встретить следующие, весьма характерные строки, характеризующие современное государство: «Правительство становится администрацией9, армия – секретной полицией»10. Сам механизм современных выборов подразумевает значительную трату средств11, а потому вводит ценз куда более суровый, чем принятый в девятнадцатом веке – хотя бы потому, что помимо простого обладания достаточными средствами требует еще и огромного социального капитала. Сложно себе представить получение этого капитала независимо от крупных политических игроков-партий, которые являются, по сути, глобальными институтами получения доверия. Итак, демократия вовсе не открывает двери Политического для человека; наоборот, человек в демократическом обществе, как кажется, постоянно обманут своей мнимой близостью к политике; на самом деле, возможностей влиять на неё у него не намного больше, чем в обществе авторитарном. Эта иллюзия, однако, способствует упрочению режима - кому придет в голову бросить вызов демократии?
Помимо этой угрозы демократии «снизу», со стороны политических сил, грозящих обернуть её исключительно в свою пользу, существует ощутимая угроза «сверху» - со стороны наднациональных институтов. Об этой угрозе пишет, в частности, Вольфганг Штреек в своей статье «Кризис демократического капитализма»12.Он описывает уникальную ситуацию, которая сложилась в развитых странах после кризиса 2008 года, говоря о «перетягивании каната» между суверенными национальными государствами и глобальными финансовыми инвесторами. Современные государства не могут позволить себе действовать исключительно по собственной воле, поскольку степень их зависимости от международных организаций слишком высока. Это приводит к тому, что, как пишет Штреек, «граждане воспринимают правительство не как свое представительство – но как представительство МВФ». Этот тезис легко может быть проиллюстрирован примером Греции, где самая радикальная политическая сила – левое объединение СИРИЗА фактически не смогло справиться с международным давлением; более того, провал переговоров греческого правительства и Тройки не привел к проигрышу коалиции Ципраса на выборах 2015 года – она потеряла меньше одного процента голосов.
Что это может значить? Судя по всему, существующий консенсус не предусматривает никакой альтернативы, и гражданин в принципе исключен из политического процесса: «democrazia, democrazia и cosavostra e non и mia»13, как пелось в итальянской песне времён «свинцовых семидесятых».
Можем ли мы на основании этого отвергнуть демократию, и воскликнуть вслед за Жан-Жаком Руссо: «хотелось бы мне, чтобы деспот стал Богом!», согласившись со швейцарским философом, что «между самой строгой демократией и самым совершенным обществом по образцу Гоббса14» нет «приемлемой середины», с горечью добавив: «и никакой разницы»15?
Я думаю, всё же нет. Однако именно для того, чтобы «отстоять» ценность демократии как политического строя, нам нужно понять как причины её триумфа, так и то, почему она так легко вырождается в скрытую тиранию.
Мой тезис заключается в том, что демократия является куда более широким, чем тирания, и, более того, «до-политическим» понятием. Теоретикам свойственно смотреть на демократию со стороны государства; даже Карл Шмитт, начиная мыслить о политике с первоначального разделения на друзей и врагов, всё равно обособлял политику в особую область. Мы же хотим посмотреть на демократию со стороны человека. Что такое демократия для гражданина – таков наш вопрос. Как мы увидели выше, обращение к институтам не поможет нам узнать что-либо о демократическом строе.
Лучше всего реализовать такой подход позволяет одно из самых прозорливых, на мой взгляд, определений демократии, принадлежащее Адаму Пшеворскому, американскому политологу и экономисту. Он характеризует демократический строй следующим образом: неопределенность exante (никто не может предугадать результат выборов) и необратимость expost (никто не может отменить уже принятого решения). Демократия в представлении Пшеворского – это манифестация неопределенности16.
Как кажется, такой подход мало отличается от институционального подхода Даля. И, тем не менее, он максимально близок точке зрения гражданина.
Определение Пшеворского подкупает своим минимализмом; в отличие от Роберта Даля, мы не должны обращаться к правовым нормам, существующим в данной стране; достаточно лишь обратиться к тем неопределенностям, которые существуют в ней. В определенном смысле, конечно, это «фальсификационный» по терминологии Карла Поппера подход: несложно предсказать, что Либерал-демократическая партия Японии победит на ближайших выборах; но лишь когда она неожиданно проиграет, мы сможем сказать, что общество демократично.
Важно, однако, даже не это. «Человек, должно быть, ограничен», – писал Иосиф Бродский; именно неопределенность является ключевой характеристикой его жизни – в том числе и политической. Тирания в этом смысле тоже находится в состоянии неопределенности: диктатура всегда рискует потерять власть в результате переворота, разница между диктатурой и демократическим строем лишь в отсутствующих в первом случае институтах, сдерживающих эту неопределенность.
Однако наличие институтов, на самом деле, не может избавиться от неё полностью. Более того, демократия исключает стабильность; и в этом её сила. Неспроста Томас Гоббс вспоминал латинское изречение «Человек человеку волк». Справедливость этого тезиса можно найти в трагическом примере Максимилиана Робеспьера, чьей целью было установление «республики добродетели».
Увы, он не понимал, что добродетель и республика – вещи совершенно различные и, более того, несовместимые; именно поэтому он попытался слить их радикально и самым грубым образом, провозгласив добродетель исключительно политическую – отождествление воли народа со своей. Парадоксальным образом, ход, который должен был объединить человека с политикой, уничтожил последнюю в терроре.
В чём причина этой трагической ошибки? На мой взгляд, Робеспьер радикально ошибался в одном: он подозревал, что политика есть наивысшее выражение человека, самая чистая форма его существование. Это неверно: добродетель потому не может быть реализована в государстве, поскольку является делом частным. Правительство лишь может защитить существующую добродетель, но не узаконить её как основной принцип своего существования – именно потому, что политика есть место действия многих, чьи понятия добродетели отличаются. Многие не могут избежать столкновения - Гоббс был прав, говоря, что естественным состоянием человека является «война всех против всех»; но возможен ли в принципе выход из естественного состояния?
Поэтому, как кажется, политике в принципе не избежать диктатуры; рано или поздно одна партия неизбежно возьмет верх. Преимущество же демократии заключается лишь в том, что демократия радикально ослабляет политическое – «устанавливает неопределённость»17в терминологии Пшеворского. Хороший урок прикладной политики можно увидеть и в «Демократии» Майкла Фрейна. Несмотря на то, что, казалось бы, название пьесы обязывает, мы не увидим людей, мотивированных исключительно идеалами свободы; политика есть не что иное, как место действия людей, руководствующихся своими собственными частными мотивами; фактически, их задача – выиграть в той сложной игре, которую представляет собой демократическая система.
Так что же такое демократия? И почему она так неразрывно связана со свободой, хотя, как мы увидели, логических предпосылок для этого нет?
Для ответа на этот вопрос, как мне кажется, можно вспомнить Гегеля. В «Лекциях по философии истории» Гегель писал о различиях между восточными деспотиями и современными сообществами: «Восточные народы еще не знают, что дух или человек как таковой в себе свободен; так как они не знают этого, то они не свободны; они знают только, что один свободен, но именно поэтому такая свобода оказывается лишь произволом»18. Отличие же современных обществ в осознании того, что человек свободен сам по себе. Эта свобода оказывается основным свойством человеческого духа, а потому отчасти наивными можно считать попытки защитить эту свободу политическими средствами, как было сделано французскими революционерами с помощью «Декларации прав человека». С практической точки зрения, конечно, это было уникальное событие мировой истории, когда свобода была провозглашена основной целью и смыслом существовании политики. Если же попытаться посмотреть с той точки зрения, которую предложил Гегель, то оказывается, что это было излишним: государство не требует никакой дополнительной манифестации свободы, потому что государство – это и есть «осуществление свободы». Более того, нет никакого государства, нет никакой политики, или Шмиттовского «Политического», обособленного от «голой жизни»19. Каждый раз, когда мы сталкиваемся с государством, необходимо понимать, что мы сталкиваемся с другими людьми. Это и есть главная политическая тайна, которой не знали древние греки, и которую знаем мы: «”Полис” – это и есть “ойкос”»20. Именно поэтому, на мой взгляд, демократия и является неизбежной: она «до-политична» в том смысле, что является продолжением естественной и непрерывной борьбы свободных людей.
Значит ли это, что демократия всегда защитит свободу? Разумеется, нет, наоборот – демократия всегда создает угрозы для свободы, именно потому, что само её устройство направлено на осуществление свободы всех. Тирану, например, куда проще: он вполне может позволить себе защитить часть гражданских свобод, например экономических. Демократия крайне уязвима, и легко переходит в диктатуру – платоновский механизм установления тирании в полисе ничуть не устарел. «Конечная цель политической воли – Левиафан»21– такие слова вкладывает Эрнст Юнгер в уста одного из героев романа «Эвмесвиль», и именно ими можно описать секретдемократического общества, в котором каждый мнит себя сувереном, а потому любой, кто попытается реализовать довести свою политическую волю до конца, подвергает себя смертельной опасности.
Сама сущность демократии– это конфликт свободных людей, никогда не прекращающих «войну всех против всех». Именно поэтому тирания так ничтожна, а демократия так очевидна: до тех пор, пока существует человек, ни один тиран не может быть в безопасности: на его Левиафана уже открыл охоту другой зверь, и вслед за ним в тронный зал входит тот, кто вынесет его оттуда.
Остается, конечно, последний вопрос: откуда появилось знание свободы? Искать ответ можно самыми разными способами, которые, однако, вывели бы нас далеко за рамки темы этого эссе. Мы можем лишь пожать плечами и процитировать документ, принятый Генеральными штатами в 1789-ом году: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах».
Руслан Фахрутдинов,
студент магистерской программы «Политика. Экономика. Философия» факультета социальных наук Научно-исследовательского университета «Высшая школа экономики»
1 Напр., «индексдемократииВанханена» (Vanhanen's Index of Democracy) или “PolyarchyDataset”.
2 Цит. по емократия. История одной идеи. – М., 2012. – С.129.
3 вечному миру // Собр. Соч. в шести томах, Т.6. – М., 1966. – С. 269.
4 Кант, тем не менее, видит идеал государственного устройства в республике, что с современной точки зрения мало отличается от демократии. Нас, однако, интересует не разница между этими понятиями, анепосредственно то изменение отношения к демократии, которое произошло в девятнадцатом веке.
5 Платон. Диалоги. Книга вторая. – М., 2008. – С.384.
6 онятие власти. – М., 2007. – С.73.
7 См. напримерMares I. and Young L. Buying, Expropriating, and Stealing Votes. //The Annual Review of Political Science (2016).
8 КанфораЛ. Демок. ратия. История одной идеи. М., 2012. – С.14.
9 Слово «менеджмент», впрочем, подошло бы на мой вкус куда больше.
10 Переводмойпо Alexandre Kojeve-Carl Schmitt Correspondence. Edited and translated by Erik de Vries. // Interpretation, Fall 2001, Vol. 29, No. I. P.97.
11 АгитационныйбюджетХиллариКлинтонсоставил 154 миллионадолларов, чтобольше, чемвтриразапревышаетВВПТувалу.
12 Streeck W. The Crises Of Democratic Capitalism. // New Left Review (2011).
13 «Демократия, демократия – это дело ваше, а не мое».
14 Всовременных терминах – единоличной диктатурой суверена.
15 еммократия. История одной идеи. – М., 2012. – С.13.
16 Przweworski A. Constitutionalism and Democracy. Cambridge, 1988.P. 60.
17 «Institutionalizesuncertainty»
18 ГегельГ. . – СПб., 1993. – С.71.
19 ВтерминологииДжорджоАгамбена.
20 Т. е. политическая жизнь ничем не отличается от жизни неполитической.
21 вмесвиль. – М., 2013. – С.507.
