Балавариани ( Мудрость Балавара ) (стр. 3 )

Было много и таких, которые тайно придерживались веры Иисуса Христа и не в силах были в этом открыться, подобно другим великомученикам и исповедникам троицы.

Так множество злодеяний свершили и большие страдания причинили идолопоклонники рабам истинного спасителя Иисуса Христа.

VII. Между тем сын царя вырос, стал красивым отроком и достиг зрелости. Был он прекрасен внешностью, наделен твердостью воли и ясностью ума. И позаботился его отец, чтобы у него не было недостатка в образовании, мудрости и учености, которые необходимы царям; чтобы ему ничего не говорили ни о ничтожестве сего мира, ни о смерти, ни о существовании конца жизни людей. И это все царь делал потому, что боялся, чтобы эти вопросы не послужили отроку поводом для поисков вечного пути и исследования законов веры.

Однако юноша был крайне восприимчив к мудрости, склонен к учености и пытлив во всех предметах и вопросах ума, и подобного ему никогда не было в его роде. Царь дивился делам юноши и не знал, радоваться ли знанию и совершенству сына в науках или скорбеть и печалиться по поводу слов звездочетов, сказанных в день его рождения. Однако юноша уразумел, что он заключен в городе и что отец никого не допускает к нему и не дает ему права выйти куда-нибудь. Размышлял он много по этому поводу. Затем обратился к самому себе:

— Отец старше меня, и он знает все, что мне нужно, и не подобает мне сомневаться в том, что он желает для меня самого лучшего.

Так было до тех пор, пока царевич не обрел совершенства в своей мудрости. Потом же он сказал себе:

— Хотя он и отец, но не было бы неуместно и мне искать для себя лучшего, потому что я уже взрослый и никакого превосходства в нем над собой не нахожу. Не следует мне ждать от него лучшего для себя, а надо самому исследовать то, что мне положено, как это делает всякий.

А отец охотно исполнял волю сына и не старался посещать его во всякое время. И решил юноша осведомиться у самого отца по поводу своих раздумий и затем сказал:

— Заключение мое — дело отца моего. Если спросить его об этом, он не скажет мне истины, зато могу вызвать моими расспросами у него тревогу. Попробую-ка достигнуть цели иным путем.

Среди слуг был один, которого любил царевич больше всех, потому что тот был к нему ласковее других. Через него он замыслил узнать о своем деле. И начал царевич относиться к нему с большой любовью, воздавая ему всякие блага и обещая их и впредь. Воспитатель поверил в это — он знал, что юноша говорит правду. И когда отрок убедился, что он уже нашел место в сердце того человека, обратился к нему тайно и сказал:

— Я спрашиваю тебя об одном деле. Если ты мне скажешь истину, знай, что ты мой друг и самый любимый из всех людей на свете, и ты обретешь положение около меня; но если ты скроешь от меня истину, то тем положишь предел моей любви к тебе и потеряешь на нынешние и последующие времена питаемую тобой надежду на меня, ожидающего престола.

Воспитатель был весьма уверен в искренности царевича и в том, что тот сохранит в тайне то, что он ему скажет, и согласился.

— Спроси, что угодно, ибо ничего не скроет от тебя душа моя.

Сказал ему юноша:

— Растолкуй мне, чем вызвано, что я заточен в таком месте, что отчужден от людей, а люди отчуждены от меня?

Воспитатель сказал ему в ответ:

— Я изложу тебе все и дам вникнуть в истину. Звездочеты внушили отцу твоему поступить так, когда он уничтожил и удалил из своей страны благочестивых. Провозвестники сказали ему, что ты призван тверже всех ступить на путь служения богу. Отец твой испугался, как бы ты не склонился к их воле и не прислушался к их словам. И отчуждал тебя от этих людей, чтобы ты не стал причиной принятия народом чуждой веры.

Тогда юноша обратился с вопросом:

— Что это за благочестивые люди, которым отец мой причинил так много зла?

И воспитатель разъяснил ему все дела христиан и подробно дал ему вникнуть во все их добродетели. Но юноша, узнав обо всем, ничего ему не сказал в ответ.

VIII. А когда пришел отец, он обратился к нему:

— Я хочу у тебя узнать об одном деле, которое меня заставляет сильно скорбеть и тосковать.

Сказал ему отец:

— Спроси, сын мой, что хочешь.

Юноша спросил:

— Скажи мне, отец и господин мой, зачем ты заключил меня в это место и по какой причине запрещаешь людям входить ко мне?

Сказал ему отец в ответ:

— Хочу, сын мой, чтобы ты ничего не видел такого, что озаботит твое сердце, и хочу удалить от тебя всякие страдания, портящие удовольствия.

Юноша возразил ему:

— Знай, царь, что, поступив со мною так, все удовольствия, которые ты мне доставляешь, сам же превращаешь в горечь, даже пища во рту моем теряет вкус; этим ты ввергаешь меня в большое огорчение, ибо душа моя стремится с величайшим желанием ко всему тому, что находится за пределами этих стен. Ныне же я прошу, отец, царской милости твоей, — отпусти меня, выйду и познаю мир и нигде не нарушу заповедей твоих.

Не понравились царю эти слова, впал он в беспокойство и понял, что если укротит волю сына, то тем умножит его скорбь, и горечью станут для него удовольствия. Тогда сказал царь:

— Сын мой, если только ты пожелаешь днем выехать верхом вместе с людьми, да будет воля твоя!

И велел царь сопровождающим юношу водить его только по красивым местам и беречь от всего уродливого, дорогой услаждать его песнопениями и ликованием, чтобы весельем отвлечь его ум от исследования дел мира сего. И делали слуги все согласно приказаниям царя.

И участились выезды юноши за город, куда и как хотел.

Однажды юноша заметил на дороге двух человек, один был изувечен, другой, сопровождаемый поводырем, — слеп. Слуги царевича не позаботились убрать с его дороги страждующих, что им следовало сделать. И когда увидел их юноша, он ужаснулся и обратился к приближенным. Они ответили:

— Это — люди, с которыми приключилось несчастье, как случается со всеми: расслабленность одного от болезни, слепота другого—также от недуга.

Спросил их юноша:

— Разве подобный недуг случается со всеми людьми?

Ему ответили:

— Нет, не со всеми, лишь с некоторыми...

Сказал тогда юноша:

— Можно ли узнать, с кем он случается и с кем нет?

Ему ответили:

— Случается только с некоторыми, иные его избегают, но по выбору этого не бывает.

Спросил их снова юноша:

— Неужели нет никого, кто действительно знал бы, что это с ним не случится?

Ответили:

— Нет никого.

Тогда царевич начал размышлять, и встревожился разум, и изменился цвет лица его, и, отягченный горем, он вернулся домой.

После этого он снова выехал за город и увидел дряхлого, сгорбившегося старика. Лицо старца было черное, а волосы белые и плоть сморщена. Не имел он зубов, что мешало ему говорить ясно, и ходил он, согнувшись до земли. Приблизившись к старцу, юноша снова ужаснулся и начал спрашивать о нем у приближенных. Они отвечали:

— Это — состарившийся с годами человек, у него от долголетия убавились силы, и дальше с каждым днем он будет все больше слабеть.

Спросил юноша:

— Всех ли настигает это?

Ответили:

— Да, всех, кого не постигнет преждевременно смерть. Спросил юноша:

—А что же после этого будет?

Ответили ему:

— После этого его заберет смерть.

Спросил опять юноша:

— Когда же человек достигает этого предела?

Ответили ему:

— После восьмидесяти лет или же после ста.

Спросил юноша:

— А что такое год?

Они ответили:

— Двенадцать месяцев.

Спросил юноша:

— А что такое месяц?

Ответили ему:

— Тридцать дней.

Спросил их юноша:

— Неужели после этого нет спасения от смерти или подобной старости, и вслед затем от смерти?

Ответили ему:

— Нет никакого исхода.

Сказал юноша тогда:

— Неужели все подвержены тем недугам, которые я заметил у людей, этой изувеченности и слепоте, и никто не может надеяться на избавление, даже если он бесстрашен?

Последовал ответ:

— Так оно и есть, как ты сказал.

— Спросил юноша спутников:

— На всей ли земле это так?

— Ответили ему:

— Да, так есть на всей земле!

Тогда юноша сказал:

— Не сладка больше жизнь в этом мире после всего того, что я видел. И никто не имеет покоя от мысли о смерти, которая придет рано или поздно. Чем позднее, тем она ближе, и близок день ко дню в месяце. Быстро следует за месяцем месяц, и быстро истекают годы, чтобы исчерпать жизнь человека, если достигнет она своего предела.

И удалился юноша. Так размышлял он, все чаше повторяя про себя эти слова. С тех пор ушел он в горе и думы и ни во что не ставил радости мира сего. И с каждым днем множились его печали. Когда же встречался с отцом, начинал, притворяясь, веселиться и радоваться, боялся, как бы отец не узнал, что составляет предмет его размышлений, как бы не запретил ему вовсе выходить из города. Встречая кого-нибудь, глаголющего разумно, он внимал ему старательно, дабы услышать истинное слово и тем рассеять печаль сердца своего.

И призвал он однажды воспитателя и спросил:

— Не знаешь ли ты здесь человека, который не следует нашей вере?

Тот ему ответил:

— Да! Были тут люди, о которых я тебе сказывал раньше и которых называли христианами и благочестивыми. Они презирали мир сей и его довольствия и искали, как говорили, царствия вечного. И вера их не похожа на нашу веру, да и дела их не схожи с нашими делами. Но царь преисполнился враждой к ним и изгнал их из нашей страны а многих истребил, предав различным мукам, сжигая в огне, как о том я уже сообщал тебе. Ныне из них в нашей стране я никого не знаю.

И когда воспитатель рассказал ему о делах тех людей, смутилось сердце юноши, и у него усилилось желание узреть их. И стал он походить на человека, который ищет, не щадя своих сил, что-либо потерянное. И явно выразил он свою ненависть и отвращение к преходящей жизни: ничтожны, мол, наслаждения мира сего для меня. Возненавидел он все пути жизни и любящих сей мир, и повсюду распространилась молва об этом, и кто из праведных слышал, восславлял бога триединого и единодушного.

IX. Молва об этом дошла до страны Сарнадиб, до некоего боголюбивого человека, украшенного чином монашеским, исполненного духом святым и всеми мудростями, имя которого было Балавар. Узнал он о царевиче и что тот жаждет приобщиться к вере Иисуса Христа, бога праведного. Прибыл он в столицу Шолайт на лодке и, сняв с себя монашеское одеяние, облачился в одежду купца. И смешался с людьми. И часто стал появляться у дворца царя, пока не изучил людей и не узнал положение каждого перед царем и его сыном.