Наименование и техническая характеристика (стр. 2 )

Но главное: данная сюжетная версия является не единственной записью легенды конца XVII в. Одновременно со Стрёйсом в Астрахани находился другой голландец, Людвиг Фабрициус, офицер на русской службе, впоследствии — шведский дипломат, автор воспоминаний, составленных на немецком языке (видимо, между 1688 и 1693 гг.) и повествующих о его приключениях, в том числе — об астраханском периоде разинского движения, свидетелем (а в определенном смысле и участником) которого он был [Konovalov 1956: 72–94; Фабрициус 1968: 46–73]; не исключено, что одним из поводов к их написанию явился успех книги Стрёйса и ее многочисленные переиздания. Однако Фабрициус не стал публиковать свои записки — они оставались недоступными до середины XX в., когда эту рукопись обнаружил в Стокгольмском государственном архиве оксфордский профессор . Он издал по-английски фрагменты, имевшие отношение к восстанию Разина [Konovalov 1956; Маньков 1968: 5–6]; полный же текст с русским переводом вышел в свет в конце 1960-х годов [Фабрициус 1968: 46–73].

В отличие от своего прославившегося соотечественника Фабрициус, не искушенный в литературном труде, не прибегает к заимствованиям у других авторов и вообще старается писать только о том, что видел сам [Konovalov 1956: 74; Маньков 1968: 11–12]. Соответственно, пересказывая рассматриваемый сюжет, он не выдает себя за свидетеля происшествия, что было бы и невозможно, поскольку в его изложении дело происходит еще до «персидского похода» Разина и не на Волге, а на Яике (об этом же периоде Фабрициус мог знать лишь с чужих слов):

Но сначала Стенька весьма необычным способом (auff ein seltsame Weyse) принес в жертву красивую и знатную татарскую деву. Год назад он полонил ее и до сего дня делил с ней ложе. И вот перед своим отступлением он поднялся рано утром, нарядил бедняжку в ее лучшие платья и сказал, что прошлой ночью ему было грозное явление водяного бога Ивана Гориновича, которому подвластна река Яик (Wassergodt Ivan Gorinowits, so auff den Fluss Jayck regiret); тот укорял его за то, что он, Стенька, уже три года так удачлив, столько захватил добра и денег с помощью водяного бога Ивана Гориновича, а обещаний своих не сдержал. Ведь когда он впервые пришел на своих челнах на реку Яик, он пообещал богу Гориновичу: «Буду я с твоей помощью удачлив — то и ты можешь ждать от меня лучшего из того, что я добуду». Тут он схватил несчастную женщину и бросил ее в полном наряде в реку с такими словами: «Прими это, покровитель мой Горинович, у меня нет ничего лучшего, что я мог бы принести тебе в дар или жертву, чем эта красавица». Был у вора сын от этой женщины, его он отослал в Астрахань к митрополиту с просьбой воспитать мальчика в христианской вере и послал при этом 1000 рублей [Фабрициус 1968: 47–48].

Кстати, у Стрёйса обстоятельства довольно длительного «яицкого сидения» вообще не описаны, а само это событие упоминается лишь вскользь:

В 1667 г. начал он свои злодеяния на Волге, захватывая и грабя различные богатые и большие суда, называемые насадами, нагруженные добром, принадлежащим монастырям, духовенству, некоторым купцам из Ярославля, Вологды и другим лицам. Отсюда он с бывшими при нем казаками отправился к городу Яику, овладел им и вышел в Каспийское море, и снова вернулся на Волгу и, разоряя рыбачьи поселки, опустошил местечки и деревни, нанеся жителям большой вред. Затем он отправился в город Терки и на границу Персии, где разбойничал и разорял подданных как шаха, так и царя [Стрёйс 1935: 199].

Сличение рассказов Стрёйса и Фабрициуса демонстрирует ряд значимых расхождений между ними, вероятно, объяснимых тем, что голландцы записали две разные версии легенды. Фабрициусу, также в совершенстве владевшему русским языком7, она по-видимому стала известна еще до взятия Астрахани разинцами. Трудно предположить, что этот автор, явно чуждый каким бы то ни было литературным упражнениям, ознакомившись с рассказом Стрёйса, зачем-то решил переделать его столь причудливым образом [Королев 2004: 86–87].

Наконец, сопоставление обеих версий обнаруживает гораздо большую логичность рассказа Фабрициуса. Если у Стрёйса речь идет о пьяной выходке, почему-то выразившейся в человеческом жертвоприношении (нелепость подобной «необдуманной жестокости» явно ощущает и сам рассказчик), то в изложении Фабрициуса это — вполне традиционный сюжет с ритуалистической основой, имеющий большое количество фольклорно-мифологических параллелей, а принесение девушки в жертву духу воды, часто выступающему в змеином облике, представляет собой весьма характерный эпизод сказки и эпоса [Rцrich 1981: 788–820; Иванов 1987: 394–395; AaTh 300, Mot B11.10., B11.7.1., B11.7.2., S262].

Выйдя по завершении яицкой зимовки в Каспийское море (весна 1668 г.), разинцы достигают его южного берега, где выдерживают несколько сражений с шахскими войсками — в частности, у городов Решт и Фарабат, причем последний захватывается казаками, что дает им возможность перезимовать в воздвигнутом поблизости укрепленном городке. Затем они возвращаются в Астрахань, разбив у Свиного острова персидскую флотилию и захватив сына командующего флотом. В Астрахани топика «яицкого сидения» со всеми сопутствующими ей мотивами, видимо, утрачивает злободневность, будучи перекрыта свежими впечатлениями от «похода за зипунами». Напрашивается предположение, что в рассказе, переданном Стрёйсом, наложница-персиянка появляется вследствие переодевания в персидские одежды «знатной татарской девы» из предшествующей «яицкой» версии, зафиксированной Фабрициусом [Чистякова, Соловьев 1988: 24], а уже после этого легендарная «княжна» обретает и брата -Дебея, захваченного в битве у Свиного острова, и обстоятельства своего пленения. Легкость замены одной пленницы на другую может объясняться памятью о многочисленных случаях реального захвата казаками знатных женщин во время походов XVI–XVII в. («девок царевых» астраханского хана Ямгурчея, «княгинь и девок» астраханского Дербыш-Али, дочери ногайского князя Екшисата, дочери князя Манобека при разгроме туркменских улусов, дочери трабзонского судьи, дочерей и сестер ногайского Салтан-Мурат-мурзы и т. д. [Королев 2004: 92–93]).

При дальнейшей трансформации легенды мотив жертвоприношения утрачивает причинно-следственные связи с окружающим повествованием, оказываясь в версии Стрёйса «отдарком» без договора и его нарушения (у Фабрициуса принесение девушки в жертву уже в экспозиции рассказа представлено как прямая мотивация поступка Разина). Равным образом утрачивает свою функцию одевание девушки перед совершением обряда в специальное убранство (свадебное, как показывает сравнительный контекст), что и естественно: у Стрёйса дарополучателем становится Волга, а не Яик («Иван Горинович») с его выраженной «мужской идентичностью»; на эту мифопоэтическую «гендерную специфику» много позже обратил внимание в письме к сыну Александр Дюма: «ты найдешь Калязин на “матушке” Волге, как говорят русские, они еще не настолько хорошо говорят по-французски, чтобы знать, что по-нашему Волга – мужского рода <…> неизменно вниз по “матушке” или по “батюшке” Волге» [Моруа 1992: 154]. Соответственно, матримониальная семантика у Стрёйса оказывается невостребованной, а о наряде жертвы рассказчик вспоминает только задним числом:

…схватил он несчастную княжну одной рукой за шею, другой за ноги и бросил в реку. На ней были одежды, затканные золотом и серебром, и она была убрана жемчугом, алмазами и другими драгоценными камнями, как королева.

В своей интерпретации события Стрёйс-повествователь вообще не касается темы жертвоприношения, которая сохраняется лишь в обращении Разина к Волге, сам же его поступок объясняется сильным опьянением и проистекающим отсюда «неистовством»; у Фабрициуса, напротив, Разин трезв [Королев 2004: 86], а жертвоприношение не требует никаких дополнительных истолкований, хотя его «необычный способ» и обращает на себя внимание. Тут возможны разночтения (впрочем, не меняющие существа дела): выражение auff ein seltsame Weyse ‘весьма необычным образом’ могло быть отнесено не только или не столько к характеру описываемого ритуала, сколько к самому факту принесения девы в жертву.

Версия Фабрициуса, способная объяснить суть происходящего, осталась неизвестной на протяжении последующих двух с половиной веков и, соответственно, не могла влиять на многочисленные сюжетные трансформации легенды, восходящей к тексту Стрёйса, который поставил будущих читателей и интерпретаторов перед необходимостью строить свои предположения относительно странного поступка казацкого атамана [Березкина 1999: 179; Сменцовский 1932, № 7: 193–239; № 8–9: 309–366].

3.

Другим интересным примером является литературная судьба беглой монахини Алёны, которая в 1669–1670 г. возглавляла крупный отряд восставших крестьян Арзамасского уезда, была выдана властям жителями взятого ею города Темникова (совр. Мордовия) и казнена через несколько дней после Разина. В следственном деле о ней рассказывается следующее:

…темниковцы ж грацкие люди привели к нам, холопям твоим, вора и еретика старицу, которая воровала и войско себе збирала и с ворами вместе воровала, да с нею ж принесли воровские заговорные письма и коренья… <…> А вор старица в роспросе и с пытки сказалась: Аленою зовут, родиною де, государь, она города Арзамаса, Выездные слободы крестьянская дочь, и была замужем тое ж слободы за крестьянином; и как де муж ее умер, и она постриглась. И была во многих местех и людей портила. А в нынешнем де, государь, во 179-м году; пришед она из Арзамаса в Темников, и збирала с собою на воровство многих людей и с ними воровала, и стояла в Темникове на воевоцком дворе с атаманом с Федькою Сидоровым и ево учила ведов­ству. И мы, холопи твои <…> вора старицу за ее воровство и с нею воровские письма и коренья велели зжечь в струбе («Отписка кн. в приказ Казанского Дворца от 16 декабря [6]179 [= 1670 г.]» [Крестьянская война… II. Ч. I: 367; Крестьянство и националы…, № 46 (С. 62–63); Записки…1968: 124]).

Не вполне ясно, что конкретно имеется в виду под ее «ересью»8 — вероятно, здесь суммируется несколько значений. Во-первых, это принадлежность к старообрядчеству, естественная для крестьян той эпохи [Румянцева 1974: 270-286; Соловьев 1991: 101]: «…она перекрестилась на русский лад: сперва лоб, потом грудь» [Сообщение… 1968: 113], т. е. в соответствии с указаниями собора 1551 г.9, а не согласно более поздним рекомендациям10; это со всей несомненностью подтверждает ее приверженность «старой вере». Во вторых, речь может идти об уходе из монастыря, что являлось довольно серьезным проступком (она — монахиня, «еретик старица»11), и, наконец, о колдовской практике, в которой подследственная была уличена («с нею ж принесли воровские заговорные письма и коренья») и в которой она признавалась (правда, под пыткой): «людей портила12 <…> и ево [атамана Федьку Сидорова] учила ведов­ству».