Наименование и техническая характеристика (стр. 3 )

Поскольку сожжена она была вместе со своими «воровскими письмами и кореньями», обвинение в колдовстве, неотделимое от обвинения в «воровстве» (т. е. в совершении всяческих преступных деяний [СРЯ XVIII, 4: 70; СРЯ XI-XVII, 17: 130]) явно было одним из основных. Эти «воровские письма»13, «воровские заговорные письма и коренья» (ср. «писма заговорные и коренье» в медицинском документе того же времени)14 представляют собой именно рукописные заговоры [Топорков, Турилов 2002; Смилянская 2003; Топорков 2005; Топорков 2010], распространение и использование которых преследовалось властями — церковными и светскими [Турилов, Чернецов 2002: 16–19; Смилянская 2003: 13–22; Топорков 2010: 9–10]. За аналогичную провинность (хранение «малой тетрадки» «воровских заговорных писем») был, например, сожжен приставший к Разину стрелец Корнилко Семенов:

А жена его, Кормушкина, Грунька у пытки в роспросе говорила, что де муж ее Кормушка такие речи говорил. Да у него ж де, Кормушки, были воровские заговорные письма, и те письма он, Кормушка, схоронил у себя на дворе, а она, Грунька, те письма сыщет. И для сыску тех воровских писем Грунька посылана за караулом, и принесла воровских писем тетрадку малую, а сказала. — Как де мужа ее взяли стрельцы в приказную полату, и он де те воровские письма бросил в сенях под мост, и она, Грунька, взяла те письма в том месте, где муж ее бросил. А Кормушка Семенов сказал. — То де воровское заговорное письмо его, Кормушкино, а дал де ему то письмо под Синбирским воровской же казак Гришка, чей сын не ведает, и убит тот Гришка под Синбирским. И прочитал ему то письмо Гришка, а он, Кормушка, того письма не читал и грамоте не умеет. < Между абзацами текста л. 4 помета: 180-го июля в 27 день. Боярин и воеводы князь Яков Никитич Одоевской с товарыщи, слушав сего дела, приговорили: вора Кормушку за заговорные письма казнить смертью, сжечь. > [Крестьянская война… III: 236 (№ 000)].

Следует, наконец, отметить еще одну черту нашей героини — ее вдовство. Вообще в славянских традициях вдовы обладали особым статусом, они чаще прочих занимались колдовством, заговаривали болезни, участвовали в обрядах вызывания дождя и т. п. [Гура, Кабакова 1995: 296–297]. Примечательно, что другая упоминаемая в следственных делах крестьянка, возглавлявшая «воровских людей 600 человек», обладала тем же самым набором признаков: «ведунья», «вдова», атаманша:

Да ему ж де, Андрюшке, воровские казаки сказывали, что в Шатцком де уезде ходит баба ведунья, вдова, крестьянка Темниковского уезду Красной Слободы, и собралось де с нею воровских людей 600 человек» [Крестьянская война… II. Ч. I: 129; Крестьянство и националы… 1931: 29 (№ 18); Записки… 1968: 124].

Однако помимо рассмотренного «первичного» документа, имеется еще несколько сведений, принадлежащих иностранцам — современникам данных событий; все они часто также принимаются за достоверные, хотя более близкое рассмотрение данных текстов заставляет усомниться в этом. Первые сведения содержится в уже упоминавшемся анонимном «Сообщении» [1968: 112–113]:

Среди прочих пленных была привезена к князю Юрию Долгорукому монахиня в мужском платье, надетом поверх монашеского одеяния. Монахиня та имела под командой своей семь тысяч человек и сражалась храбро, покуда не была взята в плен. Она не дрогнула и ничем не выказала страха, когда услыхала приговор: быть сожженной заживо. <…> Прежде чем ей умереть, она пожелала, чтобы сыскалось поболее людей, которые поступали бы, как им пристало, и бились так же храбро, как она, тогда, наверное, поворотил бы князь Юрий вспять. <…> [Она] спокойно взошла на костер и была сожжена в пепел.

Автор, человек чрезвычайно информированный [Маньков 1968: 88–90], добавляет несколько интересных деталей к описанию этой колоритной фигуры, в том числе упоминание о «мужском платье, надетом поверх монашеского одеяния». Едва ли здесь мы сталкиваемся с домыслом составителя «Сообщения» — все нетривиальные подробности, отсутствующие в протоколе допроса (численность отряда, указание на личную храбрость пленницы и на ее стойкость перед лицом смерти, цитирование ее последних дерзких слов), скорее говорят о наличии у нашего анонима весьма близкого и надежного источника.

Бальтазар Койэтт, член нидерландского посольства, посетивший Москву в 1675—1676 гг. и опубликовавший описание этой дипломатической миссии (Амстердам, 1677), рассказывая о восстании Разина, касается и казни Алёны (гл. 27):

Между другими пленными к полководцу приведена была некая монахиня, которая, одетая в мужское одеяние, начальствовала над 7000-ми человек и во всех случаях выказала себя стойкою и храброю. Она была приговорена к сожжению и, несколько раз перекрестив себе, по обычаю Русских, грудь и лоб, безтрепетно вошла в деревянный, сверху открытый домик, в котором легла наземь и была сожжена здесь в пепел [Койэтт 1900: 456].

Здесь Койэтт (как и в прочих случаях [Веретенников 1927: 176; Маньков 1968: 85–86]) лишь кратко излагает данные «Сообщения», ничего не добавляя от себя, причем сохраняет — видимо, в качестве особенно выразительной детали — упоминание о «мужском одеянии» монахини-атаманши. То же относится к диссертации Марция, в которой содержится еще более краткая информация о мятежной «старице», хотя упоминание о ее «военных одеждах» также воспроизведено:

Но никого не наказывали строже, чем казаков мордвинов15, если не считать некоей женщины, которую сожгли за то, что монашеский чин, к которому раньше принадлежала, она сменила на военные одежды и дела [Марций 1975, § 26].

Наиболее обстоятельно легенда об Алёне излагается священником Иоганном Фришем, который, впрочем, — в отличие от предшествующих авторов — в России не бывал, а раздел своих «Поучительных досугов» (приложения к «Известиям Альтоны» [«Altonaischen Relation»], издаваемым в 1676–1680 гг.), посвященный Степану Разину («Двадцать шестая беседа», 1677), составил по газетным и прочим печатным материалам 1670–1671 гг.:

Через несколько дней после казни Разина была сожжена монахиня, которая, находясь с ним [заодно], подобно амазонке, превосходила мужчин своей необычной отвагой. Когда часть его войск была разбита Долгоруковым, она, будучи их предводителем, укрылась в церкви и продолжала там так упорно сопротивляться, что сперва расстреляла все свои стрелы, убив при этом ещё семерых или восьмерых, а после того, как увидела, что дальнейшее сопротивление невозможно, отвязала саблю, отшвырнула её и с распростёртыми руками бросилась навзничь к алтарю. В этой позе она и была найдена и пленена ворвавшимися [солдатами]. Она должна была обладать небывалой силой, так как в армии Долгорукова не нашлось никого, кто смог бы натянуть до конца принадлежавший ей лук. Её мужество проявилось также во время казни, когда она спокойно взошла на край хижины, сооружённой по московскому обычаю из дерева, соломы и других горючих вещей, и, перекрестившись и свершив другие обряды, смело прыгнула в неё, захлопнула за собой крышку и, когда всё было охвачено пламенем, не издала ни звука [Фриш 1975: 124].

Обращает на себя внимание, что ни один из иностранных источников — ни «Сообщение», ни последующие тексты, в той или иной мере опирающиеся на него, — не упоминают имени героини, ее вдовства и колдовских практик, тогда как монашеский сан подчеркивается всеми. Конечно, имя женщины просто могло остаться неизвестным автору «Сообщения», а ее вдовство не привлекло внимания как малозначимая подробность. С другой стороны, появляются новые детали, прежде всего, мужская одежда, надетая поверх монашеского одеяния («Сообщение»), причем именно военная (Марций). Кажется странным отсутствие указания на амплуа колдуньи, что явно было одной из основных статей обвинения и вряд ли осталось неизвестным автору «Сообщения». Видимо, для европейца-протестанта XVII в. (а автор протографа «Сообщения» скорее всего был голландцем [Гольдберг 1975: 157–158]) монахиня, покинувшая монастырь, переодевшаяся в мужское платье и ставшая воином, собственно, и является ведьмой, поэтому дополнительного акцентирования данного самоочевидного факта просто не потребовалось16. Кстати, на Руси ведьм обычно не сжигали [Ryan 1998: 49-84], а сжигали, согласно Рейтенфельсу (причем именно вышеописанным образом: «заключают в небольшие деревянные домики и сжигают живыми и выглядывающими оттуда») в случае «каких-либо сомнений относительно веры», т. е. за ересь [Рейтенфельс 1997: 327]. Таким образом, казнь Алёны за «ведовство» и «воровство» (т. е. разбой), тесно связанные между собой, есть случай скорее не типичный, порожденный чрезвычайными обстоятельствами подавления страшного мятежа, угрожавшего самому существованию государства; вспомним приведенную выше историю стрельца-перебежчика Корнилки Семенова.

У Фриша, видимо, уже полностью не зависящего от каких-либо живых свидетельств, вся эта атрибутика складывается во впечатляющий образ перепоясанной саблей богатырши: натянуть ее лук не способен никто (Mot H326. 1. 2; Березк. K12A; лук Одиссея [Одисс., XXI, 74–97; XXIV, 168–177]), а сопротивляется царским войскам она до последней возможности, «расстреляв все свои стрелы» — тоже топика героического повествования. На самом деле, как свидетельствует протокол допроса, ее схватили и выдали властям сами темниковские горожане, которые, вероятно, воспользовались случаем избавиться от обременительного воеводства атаманши Алёны и атамана Федьки Сидорова, имея к тому же все основания опасаться репрессий со стороны Долгорукого после его неизбежной и близкой победы.

И эпизод боя в церкви (реконструируется как поиск воинственной монахиней последнего убежища в храме у алтаря + вынужденная оборона при начавшемся штурме), и жест вручения себя Богу в безнадежной ситуации («отвязала саблю, отшвырнула её и с распростёртыми руками бросилась навзничь к алтарю»)17, все это — результат фабулизации исходного сообщения, материалом для чего могли послужить какие-то недошедшие до нас источники [Маньков 1968: 88–90; Гольдберг 1975: 157–158], восходящие, вероятно, к русской традиции и отражавшие определенные фазы кристаллизации легенды.

Нет никаких данных, свидетельствующих о взаимоотношениях Степана Разина и атаманши Алёны или хотя бы о их знакомстве. Видимо, именно поэтому в русском переводе не вполне внятного текста Фриша делается следующая реконструкция: монахиня, «которая, находясь с ним [заодно]…» (Wenig Tagen nach ihm ward ein Nonne verbrand, diese hatte sich als eine Amazonin bey ihm ungemeine Proben mehr als mannlicher Tapfferkeit erwiesen), хотя слова оригинала с не меньшим основанием можно понять как «будучи при нем», «с ним вместе» (bey ihm). В таком случае допустимо предположить, что циклизующий процесс уже свел вместе обоих персонажей легенды. Не исключено, что отражение данной традиции мы встречам в предании «Марина-безбожница и Стенька Разин», записанном примерно в тех районах Нижегородской губернии, где проходила деятельность исторической Алёны: