Наименование и техническая характеристика (стр. 1 )

Текст как свидетельство: источник письменный / источник устный

Среди письменных источников, которые служат основанием для реконструктивных описаний того или иного исторического события, особенное доверие вызывают хронологически наиболее близкие к данному событию официальные документы, записки очевидцев и составленные по ним сводные сообщения. Однако на самом деле мы не должны преувеличивать достоверность и точность письменных источников подобного рода — в них может быть гораздо выше, чем кажется на первый взгляд, участие устной традиции с ее специфическими приемами передачи сведений о реальном факте и с ее способами интерпретации событий в рамках коллективного «фольклорного сознания».

Рассмотрим эту проблему на примере отражения в письменных источниках нескольких эпизодов из истории восстания Степана Разина.

1.

Первой связной биографией Разина был приговор по его делу, зачитанный на месте казни и композиционно представлявший собой подробный повременной перечень его деяний1:

Ты, злодей, богоотступник и бунтовщик донской казак Стенька Разин, в 7175 (1667) году, забыв страх Божий и присягу на верность его величеству великому государю Алексею Михайловичу, государю и защитнику всея Великия, Малыя и Белыя России, произвел против него мятеж и, возмутив других казаков, пошел с ними на реку Волгу, дабы привести там во исполнение злодейский замысел свой. И придя туда, причинил ты великий убыток множеству людей, захватив насады — большие лодки, груженные соленой рыбой и солью, принадлежащие патриарху и монастырям. И еще захватил ты насады многих купцов и так грабил и разбойничал повсюду до самых стен Астрахани [Смертный приговор 1968: 115; Крестьянская война, III: 84].

И так далее, на протяжении нескольких страниц. Неудивительно, что списки приговора (подлинник сгорел вместе с сыскным делом Разина2) были основными источниками информации о разинском движении для современников, в том числе для иностранных наблюдателей, которые в своих переводах и переложениях сохранили до нашего времени содержание документа [Маньков 1968: 88], дающего наиболее полный свод событий «разинщины». Впрочем, нет никакой гарантии, что все содержащиеся в нем сведения получены из достаточно достоверных или хотя бы непосредственных свидетельств — кроме письменных текстов, по-видимому, использовались и устные рассказы участников событий, в том числе — в их фольклорной передаче [Маньков 1968а: 121; Гольдберг 1968: 165].

Вообще разинское движение документировано весьма неплохо [Веретенников 1927: 171–177], причем совпадая в главном, источники часто отличаются в деталях, представляя собой разные версии описываемого — опять-таки возможное указание на наличие рудиментов устной передачи. Случалось, что современники, которые были (~ могли быть) свидетелями какого-либо события, описывают не то, что действительно наблюдали, а то, что диктуется соответствующей дискурсивной ситуацией. Это хорошо демонстрируется на примере мемуаров одного из непосредственных свидетелей восстания — голландского «парусного мастера» на русской службе Яна Стрёйса [Морозов 1935: 23–38]. Описание его путешествий и приключений, которое до конца XVIII в. издавалось не менее 15 раз — как по-голландски, так и на немецком, французском, английском языках [Struys 1677; 1678; 1681; 1683], получило широкую известность, в том числе в России (первоначально через французские переводы [Корнилович 1824; Юрченко 1880]).

Было, скажем, отмечено, что Стрёйс даже при описании первого пребывания Разина в Астрахани (август 1669 г.), очевидцем которого он был, не может удержаться от заимствования из «Сообщения касательно подробностей мятежа, недавно произведенного в Московии Стенькой Разиным» [Маньков 1968b: 85], наиболее раннего и авторитетного документа, повествующего о событиях разинщины. Складывается парадоксальная ситуация: непосредственный свидетель астраханских событий при их описании использует фрагмент текста, автор которого в Астрахани не был, самого Разина не видел [Маньков 1968b: 86], а в своем изложении явно основывался на ходивших по Москве устных рассказах, т. е. текстов по крайней мере «второго порядка».

Иногда составители «документальных» сводов прямо говорят о слухах, которые циркулировали в Москве или в Астрахани, в других случаях такого упоминания нет, однако мы понимаем, что автор просто не мог быть на месте событий, а, следовательно, в своем описании опирается на чужие рассказы, причем совсем не обязательно самих участников или прямых свидетелей данных эпизодов. Существует, например, история о том, как Разин вошел со своим отрядом в некий персидский город (видимо, Фарабат [Сообщение… 1968: 120; Попов 1857: 39–40; Сhardin 1811: 135–138]), успокоил перепуганных жителей, говоря, что собирается здесь только делать покупки (т. е. некоторым образом выдавая себя за «человека торгующего»), а затем, усыпив их бдительность, учинил резню и грабеж:

Жители одного городка в Персии, прослышав о его приближении, укрылись в соседней крепости. Тогда Стенька известил их, что нет надобности им опасаться и предложил воротиться, обещая что от него и людей его не будет им никакого зла, а что, дескать, они купят у них за деньги провиант и другие нужные им вещи. Жители воротились с полным доверием и открыли лавки, где Стенька и солдаты его покупали, что им требовалось, и платили сполна за купленное. Но вскоре Стенька подал знак казакам своим, а был у них уговор, что когда, идучи по базарной площади, сдвинет он шапку на условленный лад, то надлежит им броситься и перебить всех жителей, что в точности и было исполнено, а после повторено в других местах на границе с Персией [Сообщение… 1968: 107–108].

Данный рассказ, который в качестве документального свидетельства затем неоднократно и без существенных изменений воспроизводился другими авторами [Стрёйс 1935: 199–200; Сумароков 1774: 4–5], на самом деле никак не мог принадлежать участнику событий, а следовательно, является устным меморатом, кстати, вполне соответствующим некоторым типовым мотивам повествовательного фольклора (Mot K310, K311.14: разбойник проникает на территорию своих будущих жертв якобы с торговыми целями) и, возможно, не единожды пересказанным; косвенно об этом свидетельствует и замечание, что подобную хитрость Разин применял неоднократно «во многих других местах, а также на индийской границе» [Стрёйс 1935: 200].

2.

Как известно, источником знаменитой песни на стихи [1883: 261] «Из-за острова на стрежень…» является следующий эпизод из мемуаров Стрёйса (среди фольклорных преданий о Разине, записанных автором стихотворения [Садовников 1884], подобный сюжет вообще отсутствует):

При нем [Разине] была персидская княжна, которую он похитил вместе с ее братом. Он подарил юношу господину Прозоровскому3, а княжну принудил стать своей любовницей. Придя в неистовство и запьянев, он совершил следующую необдуманную жестокость и, обратившись к Волге, сказал: «Ты прекрасна, река, от тебя получил я так много золота, серебра и драгоценностей, ты отец и мать моей чести, славы, и тьфу на меня за то, что я до сих пор не принес ничего в жертву тебе. Ну хорошо, я не хочу быть более неблагодарным!» Вслед за тем схватил он несчастную княжну одной рукой за шею, другой за ноги и бросил в реку. На ней были одежды, затканные золотом и серебром, и она была убрана жемчугом, алмазами и другими драгоценными камнями, как королева. Она была весьма красивой и приветливой девушкой, нравилась ему и во всем пришлась ему по нраву. Она тоже полюбила его из страха перед его жестокостью и чтобы забыть свое горе, а все-таки должна была погибнуть таким ужасным и неслыханным образом от этого бешеного зверя [Стрёйс 1935: 201–202].

Из предпринятого недавно обстоятельного исследования исторических контекстов данной легенды выясняется, что нет ни одного документа, подтверждающего реальность (и даже вероятность) описываемого в ней события, а также существования «персидской княжны» (и опять-таки — самой возможности ее существования) [Королев 2004: 84–120]. Ни в одном источнике, кроме «Путешествий» Стрёйса, нет следов истории знатной персиянки; не упоминается она, скажем, в «Сокращенной повести» (пересказ анонимной немецкой брошюры 1671 г. [Kurtze doch Wahrhafftige Erzehlung 1671]4) или в том эпизоде «исторической повести» , где Разин разбивает флотилию гилянского хана и захватывает в плен его сына [Сумароков 1774: 4–5; Фомин 1836: 35]. Вообще, если о пленении «адмиральского сына» Шабын-Дебея (Шаболду) свидетельствует целый ряд текстов [Буганов 1994: 29], то наличие у него сестры не подтверждается никакими документами5, хотя с легкой руки [1859], автора книги, на долгие годы ставшей главным источником сведений по истории разинщины [Королев 2004: 87–90], это обстоятельство начинает расцениваться как достоверный факт:

…только три струга убежали с несчастным ханом, но козаки полонили его сына, Шабынь-Дебея, и красавицу сестру его. Стенька взял себе в наложницы персиянку [Костомаров 1994: 364].

Есть и другие основания относиться с осторожностью к «свидетельским показаниям» Стрёйса. Дело в том, что в немалой части его мемуаров используются чужие тексты, прежде всего, фрагменты описания путешествия голштинского посольства в Московию и Персию, составленного Адамом Олеарием и увидевшего свет лет на 30 раньше [Olearius 1647 (русск. пер.: Олеарий 1906)]; встречаются и заимствования из некоторых других сочинений [Морозов 1935: 32–34]. При этом Стрёйс прибегает к плагиату, вероятно, не только ощущая некоторую неполноту своих сведений, но и в тех случаях, когда его собственного опыта, казалось бы, вполне достаточно [Маньков 1968: 85]. Впрочем, использование отрывков из более ранних сочинений составля­ет существенную характеристику европейских описаний России, причем подобного рода безссылочные выдержки вызывают обвинения в литературном воровстве уже со стороны современников [Морозов 1935: 28–29; Неклюдова 2002: 81, 79–80], особенно если автор выдает себя за свидетеля заведомо чужих впечатлений6.

Все это относится и к легенде о  «персидской княжне». Скорее всего, она была услышана от кого-то из казаков или из местных жителей, — у голландца, прекрасно знавшего русский язык и имевшего весьма широкий круг общения (в том числе — в Астрахани) [Юрченко 1880: 3; Морозов 1935: 31–32, 36–37], таких возможностей было вполне достаточно. Непосредственное же свидетельство («когда мы второй раз посетили казацкий лагерь, Разин пребывал на судне <…>  При нем была персидская княжна… [Стрёйс 1935: 202]) он, очевидно, приписывает себе для особой убедительности рассказа — как отмечалось, в некоторых фольклорных традициях рассказчик вообще зачастую «прибегает к повествованию от своего собственного лица, ставя себя самого в по­зицию наблюдателя происходящих событий», что позволяет «представлять прошлое как происходящее на глазах» [Новик 2012: 416–417].