В конце апреля 1944 года в районе Ковеля немецко-фашистские войска сконцентрировали большие силы. сделал важный для Верховного командования вывод: «Враг готовится к стремительному наступлению, ставя задание уничтожить советские войска на юго-западе от Ковеля». В районе села Туровичи разведчики Эммануила Казакевича захватили «языка», от которого узнали, что под Ковель прибывают значительные вражеские силы. Один полк уже выгрузился в Любомле, другие три полка на марше: они должны занять оборону на востоке от села Туровичи. Стало известно, что 19 апреля на железнодорожной станции Любомль стояло 5 эшелонов с немецкими солдатами и 1 эшелон с танками. Отборная 342-я гренадерская дивизия прибыла в Любомль 21 апреля. 25 апреля она выступила в сторону села Миляновичи, чтобы сменить 253-ю пехотную дивизию.

Как добывались ценные данные, писатель описывает в повести «Звезда». «Зеленые привидения» - разведчики, переходили линию фронта, брали «языков», от которых и получали необходимую информацию.

24 апреля 1944 года в районе сел Зиловое-Туровичи немецкие войска начали готовиться к наступлению. Предвидение старшего лейтенанта Казакевича подтвердилось: 27 апреля на рассвете немцы открыли артиллерийский огонь, а потом самолетами бомбардировали позиции советских войск. Дивизия, в которой служил писатель, отступила, а на участке соседней 165-й стрелковой дивизии немцы прорвали оборону, заняли село Ружин. Советские бойцы, которые отступили на восточный берег Турии, отразили атаки врагов, пытавшихся форсировать реку. Во время боя Эммануил Казакевич был ранен в ногу. В течение месяца дивизия, где служил писатель, занимала оборону на восточном берегу речки Турия. За этот месяц Казакевич выздоровел и вернулся в строй.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

А в июне 1944 года было небольшое затишье. И Эммануил очень оживленно начал переписываться с женой Галиной, благо почта ходила регулярно. Однажды он написал в письме: «Не стоит говорить, что я не пытался превзойти Лермонтова чинами, а Дениса Давыдова – орденами. Если же оно и вышло так, то я, во всяком случае, хочу как можно скорее превысить первого и второго стихотворениями». В этой легкой самоиронии Казакевич весь. Хотя он не без гордости говорил супруге, подбивая итоги войны, что совершил по меньшей мере пять подвигов. «Из рядового стал капитаном, из простого бойца – начальником разведки дивизии», «будучи почти слепым, стал прекрасным солдатом и хорошим разведчиком», «не использовал своей профессии писателя и плохое зрение для обустройства жизни подальше от пуль», «не подхалимничал перед начальством», «в наиболее трудные минуты был весел и бодр, не пытался спрятаться от трудностей, а шел им навстречу и побеждал их».

Из тех, кто начинал войну в разведке, ко Дню Победы уцелели считанные единицы. Среди них оказался Казакевич. И хотя он не очень любил надевать награды даже на праздники, его парадный китель украшали 8 боевых орденов и медалей, в том числе два ордена Красной Звезды и два ордена Отечественной войны.

  В 1946 году вернулся в Москву и возобновил прерванную войной литературную работу – но уже не на идиш, а на русском языке. В 1947 году написал знаменитую повесть «Звезда», за которую через год получил Государственную премию.

Повесть «Звезда» была закончена через два года после майских победных салютов в честь поверженного фашизма. Замысел повести возник весной 1944 года под Ковелем, где готовилась крупная наступательная операция советских войск, в связи с чем у разведчиков забот хватало. Порой они падали с ног от усталости, но упорно переходили линию фронта с целью добывания «языков», нужно было знать о движении гитлеровских войск.

Повесть «Звезда» принесла писателю всемирную известность, достаточно сказать, что она была издана более 50 раз во многих странах мира. А далее были повести «Двое в степи», «Сердце друга», роман «Весна на Одере» и его продолжение «Дом на площади». После того, как Эммануил Казакевич стал лауреатом Государственной премии, он взялся за освещение или, будет сказать более уместно, «освящение» образа Владимира Ильича Ленина.

Прочитав «Звезду», Александр Твардовский сказал: «На войну ушел посредственный еврейский поэт, а вернулся с нее великолепный русский прозаик».

Владимир Кардин писал: «Редактор «Знамени» В. Кожевников месяцами мурыжил роман «Весна на Одере», то ставя его в номер, то снимая, захлебываясь в телефонную трубку от восторга либо от ярости. А когда, наконец, набравшись духу, напечатал, то и вовсе не находил себе места. Однажды, не желая слушать Казакевича, лежавшего с ангиной, редактор-благодетель потребовал, дабы тот, одевшись потеплее, незамедлительно спустился к дверям подъезда. В редакционной «Победе», мчавшейся неведомо куда, царило молчание. Как и в бюро пропусков, где лежал заготовленный пропуск лишь для «тов. » С великим трудом уломали дежурного, тот вписал в пропуск и Кожевникова. В сером казенном здании, судя по часовым, размещался какой-то штаб. Едва Казакевич вошел в коридор, к нему навстречу устремились полковники и генералы, бормоча что-то лестное и не замечая плетущегося следом Вадима Кожевникова. Очередной полковник щелкнул надраенными сапогами: «Командующий ждет вас, Эммануил Генрихович». Какой, к черту, командующий? Кем и чем командует? Однако осмелев, Казакевич расстегнул пальто и ослабил шарф. В дверях радушно улыбался невысокий генерал с веснушками и орденскими планками. «Чрезвычайно рад. Спасибо, что выкроили время. Простите, ежели оторвал от творческой деятельности. Позвольте представиться: генерал Василий Сталин». Тревога не отступила. Правда, напряжение ослабело. Сынок генералиссимуса слыл самодуром, но не извергом. Боевой летчик, он открывал парады, ведя эскадрилью над Красной площадью, где первого мая (но ни в коем разе не седьмого ноября) папаша рукой норовил изобразить нечто приветственное…На полу гигантского генеральского кабинета разложены топографические карты. Прищурившись, разведчик Казакевич смекнул: Берлинская операция. Василий Сталин пламенно восхищался «Весной на Одере».

- Вот только жаль, действия авиации отражены недостаточно. Понимаю, понимаю, у художника свои воззрения. Они святы.

- Бедолага, – подумал художник. – Ночью вместо сна листал роман. На кой ляд, спрашивается?

Численность лампас росла. Но они ограничивались функцией античного хора, никто не смел солировать. Роман торопливо полистал лишь командующий ВВС Московского военного округа . И не по своему почину: «Папа звонил. Наказал лично поблагодарить». Казакевич облегченно вздохнул и подмигнул так и не пришедшему в себя Кожевникову. Комедию явно задумал папаня, поручив главную роль сыночку, не шибко соображавшему, что от него требуется. К чему вся эта колгота вокруг начинающего сочинителя? Но папаня всегда норовил смотреть вперед. И что же он там углядел? На кой шут приручать биробиджанского автора, имея в своем распоряжении целый полк – Союз писателей? Понять трудно. Как и вообще трудно понять любое сочетание запредельного самодурства с холодным расчетом. И все же, не понимая до конца, чувствуешь: мурашки по коже».

Полтора года Эммануил Казакевич жил в одном из колхозов Владимирской области, где писал повесть «Сердце друга» и начал большой роман «Дом на площади», опубликованный в 1956 году. В 1961 году написаны рассказ «При свете дня» и повесть «Синяя тетрадь». Среди других произведений Казакевича – книга путевых заметок «Венгерские встречи» в 1955 году, рассказ «Приезд отца в гости к сыну» в 1962 году и другие рассказы, многочисленные публицистические и литературно-критические статьи, переводы.

В 49 лет у Эммануила Казакевича был обнаружен злокачественный рак. Он умирал мужественно, как и жил. В воспоминаниях «Тропинка во ржи» Маргарита Алигер писала, что чувство юмора, неисчерпаемое и блистательное, не покидало Казакевича даже в самые тяжелые моменты. Он любил анекдот о том, как человек, у которого только что умерла жена, приезжает к ее отцу и просит отдать за него замуж сестру покойной, и когда вторая вскорости умирает, снова приезжает к отцу и сообщает ему: «Папа, вы же будете смеяться, но вторая тоже умерла!» Это дурацкое «вы же будете смеяться...» стало неким условным термином. Ложась на операцию, он просил передать мне: «Маргарита, вы же будете смеяться, мне опять будут резать живот». Он легко и празднично владел стихом и неизменно по самым разным поводам сочинял короткие эпиграммы и длинные баллады и поэмы. Любил шутки, розыгрыши, мистификации.

Однажды с женой они сидели в Большом театре на балете с Улановой. Были долгие овации. Уловив момент, когда стало несколько потише, Казакевич громко на все ряды сказал: «Слушай, Галя, может быть, останемся на второй сеанс?»

Интересные воспоминания о Казакевиче оставил Александр Крон: «Самое первое впечатление было: типичный интеллектуал. Скорее физик, чем гуманитарий, один из тех, склонных к иронии и беспощадному анализу... Затем, при более близком знакомстве: поэт. Не только потому, что пишет стихи. Поэт по душевному складу, по тонкости слуха — равно к музыке и к звучащему слову. Поэт по своему ощущению природы, по богатству образных ассоциаций, по той детской непосредственности восприятия, которая свойственна поэтическим натурам и в зрелом возрасте». Еще позже, когда стали видеться часто: «Ера, забияка»... Гуляка, enfant terrible с бретерскими замашками. Дружелюбный, но неровный в обращении, склонный к розыгрышу, эпатажу. Не лишенный дипломатического лукавства, но не боящийся обострять отношения. При этом нисколько не бахвал. О женщинах говорил иногда грубо и недоверчиво, а в семье был всегда мил и нежен, да и в творчестве своем создал несколько трогательно чистых и поэтических женских образов...»

По наблюдениям Даниила Данина, в душе Казакевича варились громадные притязания. Он знал, что чего стоит, хотя и понимал противоречивость своего характера. Не случайно Казакевич однажды написал о Моцарте и о себе: «Чего греха таить, я находил в этом гениальном ребенке собственные черты — странную смесь лености и необычайного трудолюбия, любви к разгулу и страсти к творчеству, скромности и чудовищного самомнения».

Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6