Диалог о лингвистической характерологии (стр. 2 )

       Недялков: Ты не считаешь, что все твои пожелания могут выполняться лингвистикой, которая вовсе не рекламирует себя как характерология? Ты не считаешь, что характерология в любом варианте, который ты осуществишь толково, будет оперировать категориями и понятиями, причём можно с большой вероятностью предположить, что это будут те же самые категории и понятия, которые ты находишь сегодня в грамматике и типологии? Почему ты не предъявляешь к типологии, в частности, типологии грамматических категорий, те требования, ради которых ты затеваешь какое-то новое знание? У тебя есть какие-то основания считать, что возможности современной типологии имеют внутренний предел, и именно в той части, которая важна для решения твоих задач? Типология же идёт вперёд семимильными шагами; правда, сделано один-два процента того, что надо бы сделать – некому работать! Но ведь естественно брать то, что уже есть сейчас, и отбрасывать его не раньше, чем ты убедился, что от него нет проку. Или ты считаешь, имеешь основания считать, что общие сущности грамматистов и типологов перестанут существовать для «характеролога» просто потому, что он отправился искать приключений?

       Литвинов: Напротив, я как раз называл одним из мыслимых путей к характерологии путь от универсалий, хотя отнюдь не уверен, что он осуществим в чистом виде. Логическая структура такого знания не отличается от известного построения от глобального типа в работах Скалички о венгерском и чешском языке [Skaliиka 1935; 1951]. Характерный образ, «физиономия» отдельного языка при этом рисуется как единичное, своеобразное воплощение языкового типа (который есть конструкт).

       Недялков: Мне не нравится это отождествление. Очень-очень сомневаюсь, что у Скалички получилась характерология. И эти работы не доказательны ещё в другом отношении: с таким же успехом можно было «нарисовать» язык, воплощающий что-то другое, а не «тип». Успех Скалички у читателей объясняется не тем, что он взял тип за основу, а тем, что он взял что-то за основу, пригодное в качестве отправной точки. Думаю, что настало время всерьёз спросить: Каков научный смысл «языкового типа»? И, между прочим: К каким дальнейшим знаниям должно вести это направление, на знамени которого написано «тип языка»? Об универсалиях в современном понимании мы можем говорить, что они вводятся с замыслом последующей интерпретации разнообразного, указывая на пределы этого разнообразия. И это верно также для категорий, когда они определены типологически.

       Литвинов: И как только мы приняли какую-то общую для многих языков сущность («инфинитив», «таксис», «каузатив»), мы в конкретной работе по описанию конкретного языка сталкиваемся с фактом, что инфинитив мы имеем в некотором специальном смысле, таксис с какой-то особой семантикой, каузатив с набором «идиоэтнических» специальных функций.

       Недялков: См. [Wierzbicka 1979]! Но это не аргумент против типологически вводимых категорий. Во-первых, введение категорий является необходимой предпосылкой такой работы. Во-вторых, они вводятся на основании общих определений, отражающих опыт большого коллектива исследователей, работавших с разными языками, и это я даже считаю необходимым требованием к типологии категорий. Наконец, есть ещё третий момент, о котором я писал в [Недялков 1964: 301]: Несовпадение объёмов значений, выражаемых соотносительными грамматическими формами одного названия в разных языках, чаще, чем это принято думать, объясняется несовпадением в разных языках подклассов данной части речи, участвующих в соответствующей категориальной форме; во всяком случае это верно для глагола. Матезиуса это должно было бы заинтересовать.

       Литвинов: По традиции лингвист скорее склонен думать, что разная типологическая принадлежность языков определяет такие расхождения. Это не обязательно глобальный тип. Вопрос, ведущий мысль исследователя-типоло га, можно формулировать примерно так: Если перфект в английском языке имеет другую семантику, чем в немецком, то к какому «перфектному типу» следует отнести один язык, к какому другой? Я широко использую эту логику в моей книге о методе [Литвинов 1986].

       Недялков: При этом что-то происходит с самим понятием типа. Тип чего – «перфектный тип»? Понятие становится крайне неустойчивым. «Надёжные» же типы в типологии категорий просто оказываются ничего не значащими. Есть одинаковые ограничения на употребление в «длительных формах» глаголов классов «слышать» и «видеть» в английском, китайском и мансийском (соотв. to hear, to see; тинцзянь, цзянь; xьntamіangkwe, kasaіangkwe), в отличие от «слушать» и «смотреть». Много общего обнаруживается в устройстве результатива китайского, чукотского и древнегреческого языков, см. [Типология 1983]. Так какое же значение имеет здесь флективный, агглютинативный или изолирующий, номинативный или эргативный тип?

Литвинов: Тип явления следует отличать от типа языка. Но это значит, между прочим, что не следует предполагать в самой действительности естественных ограничений на типизируемые области. Ограничения есть в лингвистической культуре: что-то мы умеем типологически осваивать, что-то нет. И я снова хочу указать на презумпцию тождественности категорий между языками в типологической работе: умеем ли мы учитывать, что не одно и то же – инфинитив в немецком и финском, герундий, масдар, супин (и финитная форма!) в разных языках? Тут ведь есть двойная динамика, на полюсе языка и на полюсе лингвиста: явления языка живут (естественная эволюция вроде «имя действия → инфинитив → конструкция типа болгарской хоче да чее «хочет читать» – это в каком, с позволения сказать, «типе языка»?), и лингвистические понятия живут (переход в языковедческом знании от латинского «аккузатива с инфинитивом» к немецкому «аккузативу с инфинитивом»). И эти две диахронии встречаются, пересекаясь в ситуациях научного поиска. Я написал об этом статью на материале перфекта [Литвинов 1984].

Недялков: То, что ты называешь «презумпцией тождественности», обсуждали как проблему Дж. Гринберг [1970] и Б. Комри [Comrie 1981] в контексте универсалий.

Литвинов: «Универсалия» для меня звучит как смертный приговор типологии. В универсалиях все языки одинаковы и неинтересны. И прежде всего нехарактерны.

Недялков: Это если тебя в языках ничто не интересует, кроме универсального…

Литвинов: Как Гуссерля в «Логических исследованиях».

Недялков: …но это – лишь одна сторона медали. И сегодня ни один серьёзный исследователь универсалий не закрывает глаза на другую сторону общего в языке: общее существует в типологическом разнообразии. Четыре тома [Universals 1976] показательны как попытка продвинуться в этом на правлении.

Литвинов: Мне они показывают только, как можно интересный лингвистический материал подчинить совершенно неинтересной задаче.

Недялков: У тех авторов свои представления об интересном и неинтересном. Но я обращаю внимание на то, что реально производимое ими знание соответствует современным представлениям о хорошем типологическом знании, пусть даже не у всех авторов. Поиск универсалий и типология языков в значительной мере стали единым процессом научного поиска по языкам мира, и тот, кого сегодня интересует характерное в отдельном языке, может с пользой почитать эту литературу.

Литвинов: Предназначенную не ему. Но мы ведь предпочитаем иметь дело с авторами, которые принимают всерьёз наши заботы.

Недялков: Давай вспомним, как характеризует Комри отношение между лингвистикой универсалий и типологией [Comrie 1981: 30 и сл.]. Я воспроизвожу это своими словами. Поиск универсалий языка и вопрос о типологическом разбиении языков представляются противоположными по формулировке целей. Но они в реальности объединяются в работе лингвиста-типоло га, которая делает второстепенным это самое различие целей, и даже программные названия статей и книг по «универсалиям» и «типологии» не позволяют определить, как в них будут расставлены эти акценты. Дело в том, что языковые универсалии, утверждающие невозможность альтернативы для А, тем самым утверждают предел варьирования явления А, который может быть понят только типологически. И наоборот, типология предлагает типы как типы чего-то общего, и в этой задаче при научном подходе имплицирован вопрос о пределе варьирования, который есть по определению универсалия. И от того, что мы не знаем точно, насколько хорошо мы определили варьирование и его предел, не зависит оценка той и другой программы как состоятельной, или просто как автономной и оправданной относительно другой.

Я считаю это рассуждение полезным и применимым к твоей проблеме типологии и характерологии. Если вообще характерология может быть осуществлена как нечто полезное и действительно научное, то она окажется просто другой стороной культурной типологии языков, другим её пониманием. «Культурной» я называю лингвистическую типологию, которая не постулирует типы огульно, а тщательно исследует языки типологическими методами. Примером может быть ленинградская типологическая традиция, основанная и завещанная . Я ещё раз попробую изложить её суть (см. [Недялков 1984]), чтобы показать, как она проявляет себя в качестве «характерологии».

Предметом типологической работы являются те явления многих языков, для которых есть основания утверждать их межъязыковую общность, сейчас это в первую очередь грамматические категории. В работу с самого начала привносится идейный порядок, главным образом с помощью анкеты, в которой сняты основные сведения об этой сущности, накопленные лингвистами ранее при описании языков, которыми занимались профессионально и конкретно. Анкета задаёт одинаковые вопросы относительно многих языков, соответствующие данные по которым не были освоены, когда анкета разрабатывалась. При хорошей анкете явление описывается как «индивидуальное» и «характерное» в разных языках, а это описание даёт новый материал для уточнения представлений об общей сущности этой типологической категории. Главный научный критерий – критерий практической значимости, т. е. получаем ли мы сопоставимые и одновременно содержательные для отдельных языков описания явлений. Критерий пригодности можно распространить и на другие формы практики: например, можно ли это описание использовать как основу для обучения этому языку, в том числе как неродному.