Диалог о лингвистической характерологии (стр. 1 )

ДИАЛОГ О ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ХАРАКТЕРОЛОГИИ1

,

(ПГЛУ, ЛО ИЯ АН СССР)

Facile est dialogos scribere, quemadmodum facile est temere ac sine ordine locui, sed oratione efficere, ut ipsa paulatim e tenebris eniteat ueritas et sponte in animis nascatur scientia, id uero non nisi illum posse qui secum ipse accuratissime rationes inierit, antequam alios docere aggrediatur.  (G. W. Leibniz)

Недялков: Твоё предложение о выпуске книжки по характерологии германских и романских языков для меня неожиданно. Признаться, я просто не понимаю требований, которые ты предъявляешь авторам. Это что, попытка внести какое-то содержание в своевременно умершую идею характерологии? Как там у тебя было, напомни.

Литвинов: Я формулировал это примерно так. Если вообще возможна характерология языка (или группы языков, или подъязыка, …) в каком-то объективном смысле, то это сегодня может быть в двух подходах: а) Мы постулируем универсалии, относительно которых, скажем, лингвотип выступает как их уточнение в «реализации»…

Недялков: «Лингвотип» - что это такое?

Литвинов: Это понимай в кавычках. Абстракция, которая далее дробится в «реализациях» подтипов и т. д., до «языка L» или «языкового явления ϕ», которое уникально.  б) Мы описываем язык на основе материала, детализируя описание до тех пор, пока – на основании, которое мы явно объясняем – экстраполяция наших характеристик на любой другой язык становится невозможной.

Недялков: В этой постановке задачи есть какой-то органически присущий ей дефект. «Объективно особенное» окажется разным в зависимости от того, с каким языком мы сравниваем или в рамках какого принятого «лингвотипа» (всё рано непонятно, что это такое) мы определяем единичное-особенное. И всегда можно обнаружить язык, имеющий то же свойство, за пределами типа или подтипа, или, во всяком случае, никогда нет гарантии, что такой язык не может быть обнаружен. Ты же не можешь перебрать все языки и диалекты.

Литвинов: Не могу перебрать все существующие языки и диалекты, но могу перебрать все возможные, т. е. не методом поиска, а методом типологического моделирования.

Недялков: А это что? Я, например, не знаю.

Литвинов: Я тоже, если ты имеешь в виду конкретные формы. Могу представить себе путь логических исчислений, например…

Недялков: Не думаю, что это – действительное решение. Это похоже на глобальные амбиции теоретиков, изучающих языковые типы без языков, но те не претендуют на «характерологию». Модельные представления, чтобы быть лингвистикой, должны интерпретироваться на действительных языках, и мы оказываемся в той же ситуации, что и до моделирования. «Особенным» окажется то, что не предусмотрено как общее в модели, но оно обнаружится в более чем одном языке, и так придётся всё «особенное» переводить в «неособенное».

Литвинов: Правильно ли я понял твоё возражение: Наука вообще обобщает, а не индивидуализирует?

Недялков: Я сказал не совсем это, но это – существенный момент. И та область, откуда идёт постановка вопроса о характерологии…

Литвинов: Психология! Живёт с тем же органическим дефектом. Задача описания характера как одного из моментов индивидуальности превращается под руками теоретика в проблему «Типов характера», ср. определение характерологии в «Психологическом словаре» [Психологический словарь 1983: 397]. Насколько я понимаю, ещё вообще не сложился тип мышления, способный научно анализировать единичное. Но идут поиски таких возможностей. Мы можем брать в качестве материала не категории, или другие общие сущности, ибо изначально общее ведёт нас в общее же. Есть другая эмпирия: любой немецкий текст, или его даже очень короткий фрагмент, легко определяется как немецкий и никакой другой, и здесь мы не допускаем мысли, что это могло бы быть продуктом какого-то ещё не известного нам языка, и не станем вести дальнейший поиск такового. Т. е., радикальная постановка вопроса звучит так: Что есть собственно немецкое в немецком тексте и, тем самым, в реализуемом немецком языке? Ведь если мы усматриваем «немецкость» в немецком тексте, то это – не уникальное свойство этого текста, а уникальное свойство этого языка. По-видимому, категориальный язык описания должен здесь оперировать не отдельными категориями, а кластерами категорий. Или признаков. Или же свойств другого рода.

Недялков: Думаю, что эта эмпирия проще, банальнее. В немецком тексте нет ничего не-немецкого. Но ты не можешь брать форму за формой и слово за словом этого текста и выдавать их за факты характерологии. Когда же ты перейдёшь к идеализированным формам науки как таковой, ты такой эмпирии уже не будешь иметь. Так что же должна доказывать твоя ссылка на текст?

Литвинов: Вообще-то она ничего не должна доказывать. Она должна  показать другую, чем универсальная, отправную точку вопросов об особенностях языков, показать очевидную возможность говорить в каких-то случаях с уверенностью, что нечто принадлежит только этому одному языку.

Недялков: Если я правильно тебя понимаю, содержательная характерология здесь ещё не началась.

Литвинов: Ты правильно меня понимаешь. Характерология задумана как научное знание, а в том, на что я указывал, науки пока нет.

Недялков: Где же это начинается как наука, не улетучиваясь одновременно как характерология? Вообще, ты сам считаешь осуществимым в чистом виде хотя бы один из означенных тобой подходов?

Литвинов: Нет.

Недялков:  Я уже начал догадываться об этом. Значит, я не с того вопроса начал весь диалог. Я должен был спросить, кому это нужно. Или, почему ты считаешь, что мне это может быть как-то нужно.

Литвинов: Я хочу с коллективом заинтересованных людей понять смысл самого требования характерологии. И я хочу, опять же вместе с заинтересованным коллективом, проверить эти пути к предполагаемому характерологическому знанию, которые открыты в современной лингвистике. Если они окажутся тупиковыми, я хотел бы иметь ясную картину тупика. И если окажется, что требование характерологии тем не менее имеет смысл, я бы поставил в этом случае вопрос об инновации, о прокладывании пути, которого в сегодняшней лингвистике нет.

Недялков: Почему не годится типология? И контрастивный подход? И не проще ли посмотреть, какой смысл имела и в какие тупики упиралась характерология, когда её пытались построить раньше, в частности, В. Матезиус и В. Скаличка? Тогда ведь не было современной типологии. Может быть, Матезиус и забросил бы свою «характерологию», если бы имел типологическую альтернативу сравнительно-историческому языкознанию? Ср. [Mathesius 1927a: 36].  И указания на Гумбольдта у него, видимо, не случайны.

Литвинов: Всё это непременно надо сделать, но это только часть дела. Смысл научного вопроса исторически конкретен, и не надо исключать, что задача характерологии может быть осмысленной и сегодня, а смысл тем не менее будет другим, чем в 20-е годы.

Именно тогда Матезиус начал активно пропагандировать характерологию.[Mathesius 1927a; 1927b; 1929; 1947: 9-16]. Он считал характерологически значимым, например, тот факт, что разные языки имеют разные нормы предпочтения при одинаковых наборах средств с общей функцией [Mathesius 1927;  Z klasickйho obdobн 1972: 7]. Видимо, это просто не укладывалось в рамки других тогдашних систем описания. Он обсуждал идею характерологии в связи с отношениями грамматики и стилистики, оcобенно в [Mathesius 1947: 9-16], в связи с идеей функциональной грамматики, замещающей «инвентарь» «системой» [Mathesius 1929; Z klasickйho obdobн 1972: 35], в связи с задачами культуры языка и обучения языку [Z klasickйho obdobн 1972: 37]. В целом его смысл можно понять как вопрос о содержательной основе возможной лингвистики в ситуации распада языкознания на множество однобоких школ и программ, а в качестве критерия содержательности ему виделась практичность лингвистики в культуре, её способность научно освоить то, что прежние поколения называли «духом языка» [там же: 37]. В книге об английском языке [Mathesius 1961] он обсуждает «языковую стилизацию мыслительного образа», отличную от языка к языку. Мне представляется, что ни одна из этих забот Матезиуса сегодня по-настоящему не актуальна, кроме разве что забот, связанных с обучением. Но интересно посмотреть, как понимали смысл своей работы те языковеды середины века, которые осуществляли описания языков, в общем соответствующие представлениям Матезиуса о характерологии. Мне помнятся, например, [Skaliиka 1935; 1951], [Sauvageot 1946; 1951], [Criado de Val 1954], а также ряд очерков Эрнста Леви – они все представлены в его книге [Lewy 1961]: о русском, венгерском, баскском, кетском языках.

Но это, как я сказал, только часть дела, не самая главная. Речь должна идти о необходимости или желательности повторного генезиса той же идеи в другой культурной ситуации, в контексте существенно изменившегося лингвистического знания. И этот вопрос никто не вправе решать в одиночку.

       Недялков: До сих пор было наоборот. И у тебя есть свои соображения к этому?

       Литвинов: Идея характерологии сегодня, насколько я вижу, может возникнуть в трёх разнохарактерных ситуациях: (1) Мы сравниваем добротные лингвистические описания (на основе исследования) какого-то германского, романского или славянского языка с равно добротными описаниями (тоже на основе исследований) какого-то индонезийского или нигер-конго или атапаскского языка. Описания второй группы отличаются «характерологичностью», т. е. особым вниманием к специфике языка в свете того, что известно о других языках (может быть, в первую очередь европейских). И дело, видимо, в том, что не описанные ранее языки сегодня описываются типологами. Категориальный аппарат языкознания сложился на базе индоевропейских языков, бравшихся вместе с мышлением, причём таким образом, чтобы соответствовать этим языкам. Его применение к другим языкам учёных не удовлетворяет; возникает вопрос о специфичном. Но интересно посмотреть, что происходит, когда типолог берётся описывать, скажем, немецкий или чешский язык. Итак, первая ситуация, порождающая интерес к характерологии – методологическая. Нет, эпистемологическая. (Или всё-таки методологическая?) Мы спрашиваем о специфике знания о чукотском языке в отличие от знания о немецком языке,  – заметь, не на уровне индивида, а в реальной практике языковедов. (2) Вторая ситуация – исследовательско-практическая:  лингвист знает несколько языков, имеет вкус к подмечанию тонких различий и чувствует, что его описание, например, немецкого языка выиграет от указания на другие языки,  – но при этом он не типолог, т. е. не владеет типологическим методом, языки знает в узком и случайном наборе, мыслит не типологически. (3) Третью ситуацию я описал бы как социокультурную ситуацию языковеда, решающего вопросы отношения теории и практики. Обучение неродному языку нуждается в специально для этого дела предназначенных описаниях изучаемого языка, а какие свойства должно иметь знание о языке, ориентированное на эту практику? Здесь идея характерологии может появиться как переформулирование «социального заказа» на грамматики и словари определённого содержания. В третьей ситуации «особенное» будет в первую очередь мыслиться относительно языка (языков), которым (которыми) владеет учащийся, в первой же ситуации – относительно квази «универсальной грамматики». Я распространяюсь об этом, чтобы показать, что в идее характерологии может быть разный смысл.