Диалог о лингвистической характерологии (стр. 3 )

Выполненные ранее описания отдельных языков, как мы убедились, почти всегда мало пригодны или просто бесполезны в детальном типологическом исследовании. Как раз это исследование решительно улучшает и углубляет, делает более адекватными описания отдельных языков. Это – «характерология», не так ли? Но как уже отмечалось неоднократно в новой литературе, у Хоккетта или в [Живов, успенский 1981: 4 и сл.], цикличность и взаимовлияние в соотношении «типологическое описание – конкретно-языковое описание» не просто имеют место, – они неизбежны.

Литвинов: Я добавлю ещё Мещанинова и [Кибрик 1985]…

       Недялков:  Не надо объединять с Кибрика. Как раз эта его статья говорит то же, что я здесь утверждаю: нет надобности  ни в какой особой «характерологии», если типологическая работа в лингвистике хорошо поставлена. Но я говорю ещё другое: я пока не вижу, как может быть построена научная характерология языка, которая будет чем-то иным, чем культурная типология.

       Литвинов: Твоё резкое отрицание характерологии как идеи наводит меня на мысль, что за решительной позицией кроме разума могут стоять ещё и чувства…

       Недялков: Хорошо, что ты напомнил мне про чувства. Это даёт мне повод назвать характерологию недоношенной типологией. Вообще сейчас появилось очень много «новых» наук, в названии которых в разном сочетании и наборе есть слова «типология», «сравнение», «характерология» (и прилагательные от них), – очевидный признак незрелости как самих наук, так и тех людей, которые, вместо того, чтобы заниматься делом, нудно выясняют границы между несуществующими науками, а также пишут статьи о «путях типологии», «перспективах типологии» и т. п. Их, кажется, больше, чем людей, добывающих новую типологическую информацию. В книге «Лингвистическая типология» 1985 г.2 из 25 авторов лишь отдельные занимались типологией эмпирически, на достаточно разнородном языковом материале, и дали типологические обобщения.

       Литвинов: Есть такое явление. Тем не менее, я хотел бы резко возражать, поскольку мы обсуждаем не качество научной литературы, а суть вопроса. Обсуждение возможных или складывающихся, но ещё не «доношенных» наук является ничуть не менее важным делом, чем применение развитой лингвистической техники и методики к новому, сколь угодно богатому материалу. Я не раз слышал от лингвистов, которых очень ценю, что лучше заниматься делом и описывать языки, чем рассуждать об этом. Они всегда забывали добавить главное: «потому что мы в этом некомпетентны». Однако лингвисты обязаны не только знать свою предметную область, но и понимать, что они делают. Стало принято считать, что если ты нечто делаешь качественно, то можешь не ведать, что творишь тем самым. Возможно, что некий коллега N. делает своё дело хорошо, а если бы понял, что он хорошо делает, так следовало бы перестать. Из этого не следует, конечно, что каждый должен изучать себя, но из этого следует, что кто-то должен изучать и лингвистов, и движение лингвистического знания компетентно.

       Недялков: Но при этом исследовать можно то, что есть, а не то, что по чьему-то мнению должно быть.

       Литвинов: Это – совершенно справедливое и окончательное возражение по поводу исследования характерологической деятельности. То, что не существует, может проектироваться и программироваться, но не исследоваться.

       Может быть, моё решительное утверждение возможности характерологии определяется не мнением, а местом работы. В пединституте лингвист, если он только не помешан на науке, равно интересуется лингвистикой, методикой, педагогикой и теми знаниевыми образованиями, которые ещё могут появляться в этом комплексе. Моя собственная деятельность, в частности, акцентирована на связях между этими областями знания. У меня типологическая программа примеривается к задачам разработки теории иностранного языка, а эта последняя – к задачам разработки методики иностранного языка, которая ориентирована на практику обучения. Я занимаюсь всем комплексом, и самым трудным участком является не типология, а теория иностранного языка, которая по типу знания не имеет прецедентов ни в языкознании, ни за его пределами. См. [Литвинов 1983]. Она не существует, она сейчас делается нами, и методолог занимается здесь не эпистемологией, а «эпистемотехникой», т. е. решает задачи проектирования знания. С лингвистикой здесь – радикальный разрыв, но нам нужны пригодные для теории иностранного языка описания языков. Это требуемое знание, перебрасывающее мост от лингвистики к теории иностранного языка, можно назвать «характерологией», это будет точно по духу. Весь этот комплекс не нужен при академическом подходе. Существенно в этом месте моей аргументации, что я не претендую на смысл такой характерологии для тебя, а только на смысл вопроса о ней с точки зрения педвуза иностранных языков. 

       Теперь представь себе, что некто решает вопрос о характерологии как проектную задачу. Что значит проектировать? Это значит – рассчитать некоторый образ будущего продукта с обоснованием его осуществимости и расчётом последствий, условий осуществления (по шагам программы) и противопоказаний. Образ будущего (в нашем случае – характерологии) строится с учётом «технического задания» (т. е. какого рода требуется знание с какими показателями) и прототипов: мы берём наличное состояние знания (например, лингвистики) как тот материал, из которого мы будем делать будущее знание. Расчёт условий осуществления и решение некоторых принципиальных вопросов осуществимости требует эксперимента. Поэтому я предлагаю ряду лингвистов сделать характерологические описания, поставив их при этом в условия повышенной трудности: я сформулировал идею характерологии, как неизвестно, осуществимую ли.

       Недялков: Но ведь это – момент чрезвычайной важности. Если у тебя нет никаких определённых рекомендаций по методу, то участники проекта вправе ставить вопрос о доверии.

       Литвинов: Я хотел бы вернуться к этому вопросу чуть позже. Давай ещё раз проверим аргументацию Б. Комри и её экстраполяцию на проблему характерологии. Если мы задаёмся целью обнаружить общее, мы находим его за любым разнообразием, и наоборот: мы обнаружим различие внутри любого общего, если наша цель – искать различия. Пока я не сделал следующего шага по Комри, я фиксирую «универсализм» и «типологизм» как два подхода к естественному разнообразию в мире. Цели в науке обсуждаются мало, но они –  очень сильный фактор организации знания и деятельности по выработке знания. Если наука стремится формулировать законы, она порождает универсалистское видение. Если же наука призвана расширять возможности жизни, ей пристало быть типологической. У этих двух стратегий разные следствия. Например, универсализм антиисторичен, и когда универсалисту случится обратиться к истории, он видит в ней, например, законосообразный глоттогонический процесс, по-разному варьирующий одно и то же (к примеру, «субъект-объектные отношения действительности», как любит говорить ). Типологизм же историчен по самой своей сути, и он склонен обнаруживать всюду особое и неповторимое.

       Комри, однако же, справедливо обращает внимание на то, что практика теоретической работы типолога нивелирует крайности, подсказываемые противоположностью целей. И поиск универсалий, и типологическое разбиение оперируют общим и различным, и все лингвисты готовы подписаться под утверждением, что все языки в одно и то же время бесконечно сходны и бесконечно различны. Но универсалист берёт эмпирически различное, а на выходе получает абстрактное общее, заявляемое как истина. Типологист  же постулирует абстрактное общее как основу для анализа различного, и его заявляемая истина касается различного как различного.  Это значит, между прочим, что утверждения истинного типолога не только непосредственно проверяемы, но живут этой проверяемостью, тогда как утверждения универсалиста «проверяемы» только критерием согласованности знания.

       Недялков:  Естественно, он же теоретик…

       Литвинов: Да. Но натуралистический. Натурализм в мышлении теоретика-универсалиста проявляется как момент мировоззрения (вера в универсалии, законы языка и проч. как естественные); натурализм в мышлении типолога проявляется как момент эвристики (вера в общее, частные  случаи которого он выявляет). Преодоление натурализма приведёт универсалиста к краху его концепции, ибо она потеряет научный смысл; преодоление натурализма «типологистом» только расширит его возможности: вместо «естественного общего» он скажет, например, что выборочно «пишет на типологическом экране» единые параметры различения, отражаясь в которых, разнообразие языковой эмпирии систематически организуется в объяснимые классы явлений. Иначе говоря, «все они» вроде бы делают одно и то же, но в то же самое время – разное.

       И теперь я возвращаюсь к вопросу о возможной характерологии. Моя установка на описание одного языка (или одной группы, и т. д.) для начала означает для меня, как типолога, что я на «типологическом экране» записываю не универсалию, а различение между моим конкретным языком, как классом из одного элемента, и всем массивом прочих языков, классом из n элементов…

       Недялков: Т. е. его типологическое место в универсальной схеме – и ничего более.

       Литвинов: Я вообще с некоторых пор считаю, что теоретическая практика типолога – это упорядоченная игра параметрами различения на типологическом экране, «экран» же есть формальный аналог ваших анкет, к которому предъявляется ряд требований: а) его проекция на языки должна иметь объяснительную силу, б) он принципиально открыт, т. е. предполагает, а не просто допускает, другие возможности, а значит, от него возможно «проектирование без прототипов», и он практически значим, в) он обоснован не только со стороны верификации (ибо наборы параметров по условию могут быть разные), но, помимо прочего, проверкой         на целесообразность. Главный пафос – в понимании типологии как особого типа мышления, принципиально отличного от универсального. Вот тут я перешагиваю черту, перед которой топчется большинство американских  типологов. Думаю, что релевантен их философский «блок»; сциентизм равносилен возведению физикализма в общий принцип познания.