Диалог о лингвистической характерологии (стр. 4 )

       Недялков: Так много слов о «видении» и о значении мировоззренческих измов, и  так мало содержательного вклада в конкретный вопрос, который мы обсуждаем. Так ли уж существенны «видения»?

       Литвинов: Историк, приехавший в Дербент, восклицает: «Какая крепость!». А лингвист?

       Недялков: «Сколько информантов!». Я сам восклицал так в Кызыл-Юрте этим летом.

       Литвинов: По-моему, профессионально интерпретированный мир – обязательный предрассудок научного работника. Лингвист видит мир, наполненный текстами, информантами, языком. А теперь представь себе учёного, для которого не язык, или языки, а иностранный язык окрашивает картину мира. На мой взгляд, его предрассудки ещё не поняты ни другими, ни им самим, потому что объективно непонятны. Но его отношение к языку и языкам, очевидно, другое. И я полагаю, что для него вопрос о характерологии априорно содержателен: другой язык, непохожий язык, по самому большому счёту неродной (ибо точка зрения учащегося присутствует в картине мира такого языковеда). Всё это располагает к характерологии и ставит в тень типологию, как таковую. Как лингвист-методолог, я понимаю, что типологическаий фон – надёжное и ценное достояние для специалиста по иностранному языку, но как такой специалист, я имею склонность забывать о типологии, о равновеликости и равнозначности, о «равной объективности» языков, – и я говорю «читать на языке», имея в виду «на иностранном языке». Разумеется, то, что я говорю, относится к истинным профессионалам.

       Недялков:  Теперь уже я хочу вернуться к вопросу об универсалиях и типологии до того, как стану возражать по поводу твоих новых мыслей о характерологии. Кажется, в этом вопросе действительно скрыта разгадка многих проблем, возникающих между нами.

       Ты характеризуешь «универсализм» и «типологизм» как мыслительную альтернативу, и характеризуешь её так, что за твоими словами просматривается отрицание «универсализма» и задача освобождения типологии от «универсализма», приравниваемого к «натурализму». Я готов признать это оправданным, если «универсалия» понимается по Хомскому, но Комри понимал её по Гринбергу и работал с этим динамическим понятием, выражающим  прежде всего межъязыковое обобщение. Упрощённо – лингвистические универсалии – это ряд взаимосвязанных утверждений, касающихся определённой лингвистической области и характеризующих внутреннее устройство этой области в тех языках, где «она» имеется. А типология – это,  огрублённо говоря, уже классификация конкретных языков, где есть это явление, по соответствующим признакам, изложенным в собственно теоретической части, в части «универсалий».

       Литвинов: Но теперь мне не нравится термин «универсалия» для этого понятия…

       Недялков:  Собственно «универсалией» это становится при переводе в форму импликации: «Если нечто есть язык, в котором `это` есть (т. е. есть признак, определяющий `область`), тогда то-то и то-то». И это слито воедино с типологическим знанием. И это согласуется с пониманием типологии в нашем Секторе по крайней мере с 1964 года. Всё это – первые шаги, самые первые. Но именно в этом направлении получены, у нас и за рубежом, в частности, в США, результаты, которые ты сам оценивал выше других результатов в типологии.

       А теперь я пойду дальше по твоей логике. Лингвист может верить в универсалию или просто постулировать её, или же выводить из каких-то предпосылок приёмом обобщения. Но во всех случаях он оперирует универсалией или её аналогом, который можно формулировать как универсалию – если он типолог. Если я в начале разговора объяснял универсалию как исключение альтернативы для А, то это А не следует понимать как утверждение об абсолютном существовании, а как необходимый момент теоретического знания в типологии.

       Если же ты предлагаешь «писать на типологическом экране» «параметр различения», разводящий между собой французский         язык, с одной стороны, и все другие, с другой, то эта «запись на экране» обещает быть просто неестественной, и «параметр» будет длинным списком, даже незакрытым перечислением релевантных признаков. Как следствие, ты получишь несуразное обобщение «Для всякого языка, который не французский, верно, что он не содержит одновременно следующих свойств: … и, может быть, некоторых дополнительных».

       Литвинов: Но ведь это ты переводишь характерологию на язык универсалий.

       Недялков:        Я перевожу её на теоретический язык обобщений. Любая другая форма выражения того же смысла, как теория, будет той же самой несуразицей. 

       Литвинов: Тогда пойдём ещё раз к началу.  Дж. Гринберг [1970] действительно показал в своей работе о порядке элементов другое понимание универсалий, чем Хомский, и чем его коллеги по конференции в Доббс-Ферри. Но он тогда едва ли понял, что он сделал, ведь он – один из авторов натуралистического «Меморандума» [Новое в лингвистике 1970: 31-44]. Как хороший учёный, он в «Универсалиях порядка» отрефлектировал меру точности своих утверждений. То, что он считал недоработанным, Комри оценил как истинно интересное, и перевёл недостаточное знание Гринберга в форму знания о незнании, т. е. в форму проблемы. Лучше говорить, таким образом, об «универсалии по Комри», а я бы сказал – «по Комри-Недялкову». Результаты же стэнфордской миллионной программы, руководимой Гринбергом, не дали, на мой взгляд, существенного развития понятия.

       Твоя интерпретация Гринберга и Комри напоминает мне, что писал об универсалиях в конце 60-х гг. [Щедровицкий 1969]. Понять универсалию – значит понять смысл, вложенный в неё в конкретной научной ситуации; у американцев в Доббс-Ферри не было средств для такой рефлексии. Но позиция языковеда-натуралиста, отказывающегося отвечать на вопрос о смысле универсалии, оправдана только до первого значительного парадокса. Универсалия введена как идеальный объект лингвистики, и методы её эмпирического обнаружения по определению невозможны. Посему понимание универсалии означает понимание того, каким образом и с какой функцией она введена в мир теоретического знания. Прочее в трактовке Щедровицкого сейчас для меня не важно, да и то, что я сказал, не претендует на точность передачи. Я у него и у тебя улавливаю что-то вроде новой «русской» концепции универсалий, к которой близок Комри и к которой я готов присоединиться. По-моему, она чувствительно отличается от основной «американской» линии в исследовании и истолковании универсалий.

       Если я правильно воспроизвожу и корректно локализую твою мысль в контексте современных научных представлений, то теперь могу возвратиться к твоей критике.

       Разумеется, показанное тобой типологическое обобщение для «французского-нефранцузского по Литвинову» является несуразным, но только как типологическая теория. Характерология не задумана как типологическая теория, но как теория отдельного языка, отражённого в зеркале других языков либо в зеркале наших представлений о том, какими в принципе могут быть языки. К типологии характерология имеет двойное отношение: (1) она предполагает типологию как фон и как предпосылочное знание; (2) она с необходимостью, по моему разумению, использует типологическое мышление. Но характерологическую окраску имеет, замечу вскользь, и простое описание одного языка в сравнении с другим и в зеркале другого….

       Недялков: Это уже на уровне, извини за выражение, «сравнительной типологии»…

       Литвинов: Сейчас я начну чувствовать…

       Недялков: Погоди. Я же догадываюсь, что ты можешь отстаивать идею  сравнительной типологии против той несуразицы, которая часто идёт под этим названием. Но почему «сравнительная типология» называется именно так? Кто это первый придумал? Здесь ведь типологии нет? Есть контрастивное рассмотрение двух или нескольких языков. Видимо, со словом «контрастивный» или «сопоставительный», но без «типологии», трудно назвать предмет учебного плана? Но тогда надо сразу же извиняться, что это не типология в собственном смысле. Что ты об этом думаешь?

       Литвинов: Я не знаю, кто «это первый придумал». Гак, то он имел в виду примерно то, что выражено в названии…

       Недялков: [Гак 1977] – хорошая книга.

       Литвинов: …но я не исключаю, что эта позиция в учебном плане для пединститутов (в университетах – факультатив) мыслилась поначалу как контрастивное рассмотрение изучаемого и родного языков. Во всяком случае, появление этой строки в планах вызвало в вузах неодинаковую реакцию, которая, из-за отсутствия соответствующей области знания, до сих пор остаётся разной, например, в Калининском университете и Пятигорском пединституте. Калининцы задумались, что можно преподавать под этим названием, и решили, что это – контрастивная лингвистика, см. [Сусов 1984]; эту же трактовку я слышал от .  Пятигорчане задумались, каким смыслом можно наполнить эту позицию в плане, и начали создавать концепцию содержания для этого учебного предмета, см. [Литвинов 1978; Белова 1984]. На уровне принципа у нас согласие с , но мы более «типологичны» и жёстче формулируем предмет: сравнительная типология означает: а) сопоставление языковых явлений, б) на релевантном типологическом фоне, в) с учётом конфликта языков в ситуации учения. На практике это требует типологически корректного сравнения языков и методически корректного отбора объектов сравнения. Кстати, разработка такого содержания курса также порождает потребность в характерологических описаниях осваиваемых языков. Существующие описания отдельных языков без типологии не «суммируются».        

       Недялков: Мне кажется, наш разговор теряет остроту, и мы можем начать выяснение того общего, в чём мы согласны. По моему мнению, мы пришли к следующему. Существует современная типология, в рамках которой строят «лингвистику универсалий» в соответствии с каким-то научным идеалом. И существует романо-германское описательное языкознание, в рамках которого собираются строить типологически обоснованную «лингвистическую характерологию», следуя какому-то идеалу. Ни «лингвистику универсалий», ни «характерологию» никто не видел в осуществлённой форме, отличной от типологии.