Философия звука Стихи (1970- 2000 гг.) (стр. 4 )

мне эта тайна отраженья

чужих имен и чьих-то тел,

зачем все это наважденье…?

***

Печален этой осени распад,

как счетчик Гейгера стучат каштаны.

Я рад, а может, кстати, и не рад

услышать снова эти барабаны.

Я облучен тобою листопад

сквозь муть туманную рентгенов

во мне просвечивает град

украденных у деда генов.

***

Мы пили пиво на вокзале,

и в наши кружки падали миры

мириадами снежинок.

Падали и погибали,

едва коснувшись

  уже не пенящейся грани.

Кустом герани

цвели креветки.

Сочилось время

в электрорасписаньях,

нам не предвещая опозданий.

Мы пили пиво.

  Мимо нас

шумела пестрая река

и плыли скучные минуты,

вокзалом обращенные

в века.

***

Кто ногу зашиб –

Больное место,

Кто руку сломал –

Больное место,

От кого-то ушла невеста –

Больное место,

Не трогайте душу мою –

Больное место.

Я в сосновом прописан раю –

Вот такое место.

Домик  ветрами стуженный –

Больное место.

Доживу ли до ужина –

Мне не известно,

А впрочем,

  известно –

Все скучно и пресно.

Все встало на место.

И… Не интересно…

***

Зима и снег.

И на снегу вороны

как обрамление короны

монарха черного - зимы,

в которую попали мы

негаданно.

  И вдруг

замкнулся белый круг.

Испуг на ветки накололся,

и брызнул клюквой крик,

и заметалось эхо

по глянцу призрачного смеха,

скрипящего, как боль.

Из глаз живая соль,

в кристаллы обращаясь на лету,

упала на черту.

Ее паденья звук

родил движения испуг,

швырнувши в ноги бег.

И, полупризрак, получеловек,

я смыт слепящей содой,

и чувство дьявольской свободы

я ощутил в моей беде.

Полет мой в белой темноте,

увы, закончился вопросом:

У вас не будет папиросы?

и я споткнулся.

  Впереди

огни знакомого поселка,

передо мной лесник с двустволкой,

зима,

заснеженная елка

и кашлем сгорбленный старик.

Поэмы

***

Дворы проходные,

сквозняк тишины

И мы молодые

в объятьях луны.

В ПОДЪЕЗДЕ

Войдем

и все забудем…

Окончится зима.

Как хорошо, что люди

придумали дома!

***

Увидев солнце – не ослепни.

Узнав людей – не предавай.

Земля покоится на пепле

Того, что называлось – рай.

***

Сколько было вас, ученых

обратившихся в гранит.

Лишь один поэт Крученых

нашим временем забыт.

***

Плескался крик –

  кричала осень.

Объявлен был отстрел зверья.

И два ствола, как цифра восемь,

В упор

смотрели на меня.

***

Опустошенные словами

Мы упадем на край судьбы

И жизнь, как боль пройдет над нами

Едва коснувшись головы.

***

Я в этом мире неприкаян

Во мне живет чужое зло

И по ночам рыдает Каин,

О том, что брату повезло.

Резолюция совести

***

Сегодня нам идти на сцену

и представлять государство,

в котором уже нет нищих

и говорят, что нет богатых,

где по-прежнему не читают Ницше

и все так же протекают хаты.

***

…но это не лицо – фасад,

годами пригнанная маска.

То нами выкормленный гад –

потомок бывшего подпаска.

Вот он, узнавший слово «власть»

и ставший наркоманом власти.

Вот он, дающий право красть

и быть в особой касте.

ЛЕЙТЕНАНТАМ 43-го ГОДА

Серебром погоны

Засыпает снег.

Товарные вагоны,

Музыка и смех.

Крутит сорок третий

Переломный год.

Кто-то его встретит,

Кто - не доживет.

А пока в теплушке

У буржуйки рай,

В новенькие кружки

Разливают чай.

Обжигая глотки,

Матерясь в кулак,

По-солдатски шутки

Отпускают в такт

Воющим колесам,

Стонущим боям,

Будущим заносам,

Будущим  смертям.

Уезжают парни,

Обогнав мечту,

После школьной парты

Сразу на войну…

Едут – в юбилеи,

В книги и в кино,

В тихие аллеи…

И в мое окно.

***

  Виктору Радюшину

Научи меня русской словесности,

уважаемый мной Розенталь!

Из Тамбова, из сельской я местности,

где такая небесная даль,

где весной половодья раскинутся,

где паруют под солнцем поля,

где за пряслами кривенькой улицы

по-российски шумят зеленя.

Третий год твою книгу ученую

я таскаю,

  но с ней не в ладу

те слова, что веселыми пчелами

в нашем поле живут и саду.

Уж прости мою душеньку грешную,

видно, корм задался не в коня,

видно, бабушка песнею вечною

не по-русски учила меня.

СИРОТСТВО

Мы городу пели хвалу,

и он воздавал по заслугам

своим новоявленным слугам

и нес по проселкам молву,

что есть-де на свете прогресс,

а в нем чудеса, словно в сказке.

И меркли старинные краски

на ликах икон и небес.

И некому вспомнить тот год,

когда по проселкам

средь буден

как в праздник одетые люди

открыли великий исход!

Их путь из родной стороны

в чужие лежал палестины,

за ними вставали плотины

на реках, как вещие сны.

Немало воды с той поры

по рекам большим убежало,

к концу приближалось начало.

По селам зияли дворы

пустыми глазницами рам,

и в них пооглохнув от вьюги,

свой крест старики и старухи

несли,

  как строку телеграмм

о собственной смерти

сынкам

и самым любимым дочуркам,

которым хранили в печурках

их куклы

и девичий хлам…

***

Я все пытаюсь разобрать

неровный почерк листопада.

О как мне надо прочитать

две строчки гаснущего сада!

Я вижу в этих строчках суть,

в них тяжесть вызревшего плода,

блестящего, как будто ртуть,

на ветках буйного восхода.

В полнеба русская заря,

на треть земли легла Россия,

но обесхлебели поля,

как под копытами Батыя.

И серп худые колоски -

как дань когда-то хану -

от браги пьяный и тоски,

нес призрачному плану.

Народ спивался – план жирел,

ворочал реки, строил дачи,

с улыбкой на людской удел

смотрел портретами незрячих,

и, восхищаясь сам собой,

был для народа неподсуден.

Судьба России – вечный бой

на поле буден.

Как не гремела б шестерня

речей над нашим бедным домом,

но пробуждается земля,

и небо вторит полю громом,

и подымаются хлеба,

и я читаю строчки сада.

Моя земля, моя судьба

и жизнь моя

как поиск лада…

СЕЛО ЗАВОЖАНЬЕ

Зима сорок второго года.

Чернеют редкие дома,

и одичало с небосвода

глядит голодная луна.

Там мама худенькой девчонкой,

забыв про игры и букварь,

вращает жернов

  и в воронку

ссыпает детства календарь.

Я сын!

  Прошу, меня пустите! –

кричу я страшным тем годам. –

Я не нарушу ход событий,

лишь хлеб

  для мамы передам!..

***

  Памяти отца

Я на запад не шел,

я не мок по траншеям,

не носил «кубарей»,

не курил самосад.

Я родился и жил

  и вытягивал шею,

восхищенно читая названья наград.

Я не знал, что в крови моей бродит железо

тех осколков,

что носит в себе мой отец,

и на годы свои, как на линии среза,

я смотрел свысока,

словно книжный мудрец.

И казалось мне, что, постигая науку,

я познаю земного творения суть,

но над бездной листа занесенную руку

задержал,

  и открылся сомнения путь.

Подступили слова, позабытые напрочь,

и прокуренном мареве душного дня

показалось мне вдруг,

что я маленький мальчик,

оседлавший отцовский сапог, как коня.

И в шершавых мозолях крестьянские руки,

а не книги,

в которых искал я ответ,

и железо отца,

  а не храмы науки

меня вывели молча сквозь годы на свет…

Окно на дорогу

***

Я загнан в кольцо, я лечу по кривой,

касаясь едва циферблата.

Давно потерял я и сон, и  покой

в кривых переулках Арбата.

Куда я спешил, там не ждали меня,

но все же стелили диваны.

как жутко чужая хрустит простыня,

И хлоркою тянет из ванной.

мне крохи бросали на праздничный стол,

со мной говорили на равных,

Наутро я гордо с авоськами шел

на рынок из этих парадных.

Я честно платил за добро, что имел,

за книги и угол батрачил.

О сколько чужих переделал я дел –

свое до сих пор и не начал!

Но знал, что когда-то споткнется луна

об эти усталые камни,

и черная ночь, как чужая жена,

откроет мне радостно ставни…

***

Пусть растворится мрак во мраке,

как растворился мир во мне.

И неба огненные знаки

поймут народы на земле.

Какие годы станут веком,

какому слову жизнь отдам?

И право зваться человеком

я обрету к каким годам?

Куда причалю тихой лодкой,

Что потеряю, что найду;

потеря, ставшая находкой,

что даст, удачу иль беду?

ВОТ И ОСЕНЬ

1.

Я вновь брожу всю ночь по кругу,

как заблудившийся слепой.

И филин ухает над ухом:

«Иди домой, иди домой…»

Я рад послушаться совета,

но вязнут ноги на тропе…

Ищу чего-то до рассвета,

не то в лесу,

  не то в себе…

2.

Так начинается отрава

осенних сумрачных ночей,

где незаметно гаснут травы

и стаи мокрые грачей

на мокрых ветках сиротливо

слезами черными висят.

Стоят дом под ними,

  криво

в кривые улицы глядят.

***

А день идет,

  а год идет,

и жизнь проходит незаметно,

и кто-то яблоки крадет

и вместо них на стол кладет

как гири, тяжесть пустоты:

пустой квартиры,

суеты,

вопросов денежных

и быта.

И обозначена орбита:

работа, женщина, кино,

все чаще звуки домино,

и стол, окованный железом,

где будет разум мой зарезан,

зовут,

  зовут к себе меня…

***

Ссутулился, съежился домик,

больные суставы скрипят.

Окно, упершись в подоконник,

не сводит с вошедшего взгляд.

Не будет мне легкой работа.

Не будет почета и звезд,

колпак чудака-звездочета

лишь бросит на голый помост.

Плевать! Я стираю пеленки,

на шифере слов и людей,

стираю чужие потемки

души и бредовых идей.

Я верю в великое слово

и, вылепив строчку губами,

расплющу о площадь,

  и снова

начну все своими руками.

*** 

Летела луна в поднебесные выси,

седые качались внизу ковыли,

и звезды глазами рассерженной рыси

смотрели на землю и гасли вдали.

Степного простора забытая сила

дышала и пела в колючей траве,

но песня другая пока что несмело

рождалась, и зрела, и крепла во мне.

Степного народа, ушедшего в Лету,

что некогда здесь, вот под этой луной,

шатался скитальцем по белому свету,

а в этих курганах нашел свой покой.

Откуда несли их лохматые кони,

и чем их манили чужие края?

Недобрым предчувствием близкой погони?

Хрустальной прохладой степного ручья?

Не знаю ответа на эти загадки,

но слышу печальную песню людей,

скрипящую в небе обозной палаткой

летящих над степью седых лебедей.

Разбрасывать камни велело им время.

Из этих камней мы сложили дома.

Мы их не забыли и песни их пели,

другие вставляя по ходу слова.

Куда занесут нас железные кони?

И чем нас так манят чужие миры?

И что нас сегодня по улицам гонит

И спать не дает

  до рассветной поры?