Владимир Чуков: «?Пока дошли до Канады, я стер лыжи»? (стр. 4 )

– А дерево?

– Дерево дольше работает, дольше. Вот мы четыре месяца на одних лыжах двигались: да, стираются. Если раньше были 2,5 – 3 сантиметра толщиной, то, когда пришли, осталось полтора. Но все равно они нас устраивали, и замены я им так найти и не смог. Не спорю, сейчас, за последние почти двадцать лет с девяносто восьмого года, может быть, что-то и появилось, но… думаю, что нет. Палки. Такая же вот история: современные палки, какие бы они ни были, пластик там, титан, все это – ерунда.

– Алюминий?

– Это специальный сплав. Но у меня были хорошие отношения с НИИ цветных металлов, там тоже ребята молодые, заводные в то время были. Они мне сделали палки – это где-то еще, наверное, в конце или в середине восьмидесятых – они у меня до сих пор.

– Из чего?

– Алюминий. Но только это цельнотянутая конструкция – не просто трубка со швом. Если присмотреться, она типа бочек таких. Они обработали их чем-то. Вот в этой активной, агрессивной среде, морской соленой воде, там коррозия моментально разъедает все. Те места, где мы что-то просверливали, чтоб закрепить, просто приходилось менять без конца, потому что тут сразу образовывалась коррозия. А нам надо было, чтоб эта палка, допустим, меня с рюкзаком могла выдержать. Я должен верить в эту мою лыжную палку, чтобы я мог на ней подтянуться, она не должна была ломаться, гнуться. То есть, были свои подходы, свои критерии прочности. И они нам такие палки сделали. Но они были не просто лыжными палками, они были еще у нас и антеннами, то есть они составные. Для того, чтобы у нас не было проблем с пиком вот этим, который втыкается в снег, в лед, соленый лед, он всегда мягкий, а вот наст бывал такой, что вот палкой с размаху бьешь – царапины не остается. Как будто это фарфор такой, знаете, прижженный. На металлических лыжах пройдешь – никакого следа не останется. Если ты прошел и тебе надо вернуться по следу? ты его не найдешь. Поэтому эти все колышки, штычки на лыжных палках, они закруглялись буквально через пять дней и скользили уже. Мы придумали: высверливали в алюминиевой основе тонкую дырочку, брали каленую нержавейку, из нее делали иглу, засовывали и крепили.

– Съемную?

– Нет, она там навечно крепилась и не тупилась. Вокруг этот алюминий стирался, а она тоненькая была, полмиллиметра толщиной. И этого достаточно было. Но она все время острая, как самозатачивающиеся ножи. Мы такие сделали себе палки, до сих пор они работают.

– И вы до сих пор в экспедиции ходите?

– Я-то хожу до сих пор. Но мы в девяносто восьмом году прошли путь, о котором и мечтать было страшно. Нам это удалось. В общем-то это было уже походов 25 лыжных, серьезных. И, конечно, можно было продолжать ходить, но более красивого маршрута мы придумать не смогли. А просто ходить – казалось, что это, наверно, неправильно. И, в общем, все меня поддержали, и мы эти лыжи поставили, и они стоят, у каждого свои, в которых на Полюс ходили, туда ходили, сюда ходили…

– Но к Арктике и Антарктиде интерес не пропал? Я знаю, у вас и в этом году планируются экспедиции.

– Конечно. Сейчас мы ходим на машинах. Причем, машины начинались с таких хулиганских конструкций, в которых использовались элементы самолетов: редукторы, подъемы закрылков, а мы их в ходовую включали. Машины бегали со скоростью 100-120 километров, но недолговечны эти узлы были: нам надо было прицеп с запчастями возить. Когда мы на Южный полюс шли, мы понимали это дело, тащили с собой запчасти – благо, тогда их было много, из Энгельса привезли. Там резали Илы девяносто пятые. В каждом самолете десяток этих редукторов. Так что мы были обеспечены. А потом стали уже более серьезно подходить к этим конструктивным решениям, и получалось все лучше и лучше. Вот те, которые были в Казани показаны, они до сих пор у меня. Это был поход пятого года. А со скошенным в обратную сторону лобовым стеклом…

– Да, вот это тоже у меня вызвало вопрос. Для чего?

– Знаете, какая хитрость и какая простота? Не налипает снег. В первый раз, когда у нас были обычные стекла, на всех машинах практически пожгли дворники, все стеклоочистители горели двадцать раз. Выходишь, долбишь-долбишь, а потом проехал – оно опять. А стекло наклонили – снег сюда не попадает, здесь ничего не замерзает. Простейшее решение военных машин: стекла вертикально стоят. А мы еще чуть-чуть наклонили в обратную сторону – и все, никаких проблем, стеклоочистители не включаем нынче. Вроде, такой пустячок, а вот таким образом проблему решили. Вот эти машины, мы их в третьем году заложили, в четвертом в первый раз пошли, и вот в крайний раз я ходил на этих машинах в пятнадцатом году. Где только они не были...

– А в этом году куда планируете? И зачем?

– В этом году у нас Чукотка по плану. В прошлом году, в шестнадцатом, мы прошли серьезный маршрут, повторили практически. Но по Арктике пройти тем же маршрутом нельзя – обязательно будут новые куски. И вот мы прошли опять от Урала до Чукотки, в Певеке оставили машины… Заканчивали в мае там. А сейчас мы рассчитываем попробовать на этих машинах пройти летом по Чукотке до Берингова пролива с таким расчетом, чтобы в августе попробовать пересечь пролив опять же на плаву, поскольку эти машины у нас плавающие, корпус выполнен герметично, и сейчас мои ребята там соображают, как придумать движитель для перемещения по воде. Это будет водомет, скорее всего.

– Визу-то оформили в США?

– А визу, понимаете, надо вовремя оформлять, чтобы не было лишних вопросов. А так у нас все паспорта заляпаны этими визами. Мы в Канаду уж сколько раз собирались, а попали, только когда пешком ходили. Сейчас вот на машинах. Четыре попытки было, четыре раза получал визу, и – не срасталось. Так что все не так просто, но все эти проблемы решаемы.

– А для чего это делается сейчас? Какая-то практическая составляющая в этом есть?

– Я слышу подобные вопросы всю свою жизнь: кому это надо? для чего это надо? Понимаешь, это был еще советский период, когда я собирался идти на Северный полюс. Я писал на имя Леонида Ильича. Хотя сам он мне по барабану. Я денег не прошу, я просто надеюсь на ваше содействие, поддержку. Приглашают. Я тогда уже полковником был. Прихожу. Там сидит какой-то крендель: «А вот какое будет иметь народнохозяйственное значение ваш поход к северному полюсу?» Народнохозяйственное значение его так заботило! Я говорю: «Вы знаете, я туда собираюсь в отпуск, на отпускные деньги». Он на меня посмотрел как на сумасшедшего. Все, вопрос актуальность потерял. И он уже начал: «Ой, как это интересно! Вы там, наверное, увидите палатки, в которых Иван Дмитриевич Папанин дрейфовал…» – это тридцать седьмой год! Я понял, что это дремучий товарищ, географию он вообще не знает. Но сидит в Кремле такой вот советник чей-то, какого-то члена. Ну, я ему объяснил, что там, такая незадача, лед плывет. «Как? Куда он плывет?» –«Куда–куда… Куда ветер дует, куда течение гонит его, туда и плывет. Так что, мы там вряд ли увидим следы Ивана Дмитриевича Папанина. Но тем не менее вот хотим попробовать, а то во всем мире есть такие путешественники (назвал одну фамилию, вторую) – они-то идут, понимаете? А мы, Россия, у нас там 12 тысяч километров береговая линия. Ни у кого, у всех вместе взятых нет такой границы, и мы должны уметь там ходить, жить, отдыхать!». Ну, в общем, так поговорили, ничего толком не решили, но, по крайней мере, узнал человек, что там есть дрейфующие льды. И то хорошо!

– А вас лично что мотивирует? Наверняка все интересуются. Вы как к творчеству к этому относитесь?

– Ну, для меня-то это образ жизни, я подхожу к этому именно как к творчеству. Вот если тебя что-то внутри не зажигает, и для тебя это просто какой-то спорт… По отношению к моему любимому делу я терпеть не могу, когда это называют спортом. Экстремальным видом спорта. Я сразу прерываю собеседника: экстремального вида деятельности в принципе не существует. Это журналисты придумали, им так интереснее: романтика, экстрим… Возьмите любой словарь, у Ожегова вообще такого слова нет. Экстрим – это некое направление, которое ведет к концу. Применительно к человеку – это самоубийца. Вот он вышел на крышу, прыгнул – вот, значит, деятельность самоубийцы. Это экстремальный вид спорта. И он своей цели достигнет (смеется). Мы не самоубийцы. Экстремальной может быть только ситуация, а вот эта грань, где эта ситуация перерастает из просто сложной в экстремальную или опасную для жизни – она зависит от набранного человеком опыта. Понимаете? Можно говорить, можно какие-то другие примеры привести, но вот на нашем опыте мы об этом не думаем, как, например, водитель с огромным стажем – он едет и не думает, какой ногой надавить, чтобы машина поехала быстрее. У нас в подкорке это все. Вы едете и даже не обращаете внимания, как и что руки-ноги делают. А сами при этом беседуете, поглощены разговором с сидящим рядом человеком. Вот что касается экстремальных ситуаций – то же самое происходит и с человеком, когда он преодолевает какие-то сложные участки. Один не знает, как преодолеть то-то или то-то, как залезть на эту ледышку несчастную. Он опыта не имеет, он там замучается, ногу сломает. А другой уже отработал это, для него все происходит на автомате. Он преодолевает это так же, не прерывая беседы с идущим рядом. А тот человек, который совершенно ничего не пробовал, не умеет. Ему экстремально и в городе: при минус пяти ветер подул – и все, для него это труба.

Сколько вот смертей было: лыжники какие-то пошли отдохнуть в лес. Уж, казалось бы, в лесу, ну остановись ты, сухих веток наломай, разожги. Нет, замерзали! Потому что вдруг зимой им становилось холодно, и они теряли самообладание, они садились, дрожали, а потом замерзали. Вот пожарные, спасатели – да, у них очень опасная работа, связанная с риском для жизни, но там есть своя градация: что можно, что, так сказать, уже чревато, а чего нельзя делать. Он же не полезет, как идиот, без всяких средств защиты в огонь. Он обязательно что-то на себя наденет чтобы защититься. Ну, в общем, вот такой подход.