Владимир Чуков: «?Пока дошли до Канады, я стер лыжи»? (стр. 1 )

Владимир Чуков: «?Пока дошли до Канады, я стер лыжи»?

21 мая 2017 | Интервью

Сегодня в России отмечается день полярника, ровно 80 лет назад впервые на Северном полюсе приземлился самолет АНТ-6 Михаила Водопьянова, на борту которого были зимовщики первой дрейфующей станции «Северный полюс»: Иван Папанин (руководитель станции), Эрнст Кренкель (радист), Евгений Фёдоров (геофизик и метеоролог) и Петр Ширшов (гидробиолог и океанограф). Тогда имена прославленных полярников, этих и их последователей, не сходили с газетных и журнальных страниц. Сейчас Арктика появляется в новостях то в связи с тем, что российские военные отправились на Север убирать мусор, то что госпрограмму развития Арктики планируется сократить в четыре раза.

О том, как нужно одеваться на Северном полюсе, поселках-призраках, глобальном потеплении, выживании в полярных экспедициях, стертых лыжах, разговорах с КГБ, великих открытиях и закрытиях «Казанский репортер» поговорил с легендарным путешественником, президентом экспедиционного центра Русского географического общества «Арктика», почетным полярником России Владимиром Чуковым. На его счету множество экспедиций и достижений, например он первый в мире человек, который смог добраться до Северного полюса на лыжах в автономном режиме. Это достижение Владимир Чуков повторил несколько раз. Что заставляет его вновь и вновь отправляться к полюсам?

– Вы уже около сорока лет связаны с Арктикой. Как-то меняются эти места? Или все остается в первозданном виде?

– Я в первый раз был там, в серьезной Арктике, в восемьдесят втором году. Сегодня у нас 2017 год – тридцать пять лет. Могу сказать абсолютно убежденно и ответственно: изменения, о которых мы говорим как о чем-то нас не касающемся – потепление, изменения климата и прочее, – это все факт. Приведу примеры. В середине 80-х годов, когда мы в первый раз шли на Северную Землю, мы спокойно перешли через пролив Вилькицкого, В марте. Там трактора в то время ходили. Лед встал, тракторами дорогу пробили, и горючее туда идёт, техника. Там золотодобытчики работали, старатели, на одном острове. Даже мысли не появлялось, что это опасно. Лед несколько метров толщиной, машины ходят обычные, трактора тяжеленные тащат цистерны на санях по 10-15 тонн. Там было пять полярных станций. И вот прошло 25 лет. В последний раз мы были там в пятнадцатом году. Два года подряд там просто не было льда в это время. Открытая вода!

– В том же марте?

– В том же марте, да. То есть, раньше этот участок Северного морского пути был проблематичным даже в августе, когда ледяной покров сокращался до минимума. Здесь, суда упирались в ледовую пробку и ждали, когда пойдет ветер, выгонит льды на восток либо в Карское море, чтобы пройти. А сейчас наши спортивные парусники делают за один сезон обход вокруг всего Ледовитого океана через Северный морской путь, потом по Канадскому архипелагу и возвращаются в Мурманск. Вот такая ледовая обстановка. Сама фактура льда изменилась. Раньше были многолетние льды, четыре, пять метров толщиной, то есть это монолит, даже ледоколы вынуждены были маневрировать. А сейчас... Я буквально вчера заглянул опять на карту льда – это кусочки двухлетнего льда. Не дотягиваются даже до нашей Северной Земли. В основном однолетний лед – это 30-50 сантиметров, и сейчас такой лед от берегов России за полюс уходит.

Что такое 30 сантиметров? Даже самолет сесть не сможет, понимаете? Это в общем-то беда, потому что, когда начинаются положительные температуры, приходит тепло, он весь тает. Что-то, конечно, остается, но во всяком случае побережье освобождается ото льдов полностью.

– В чем причина, как вы думаете?

– Это ученые ответили бы нам на это! Не страшилками своими про глобальное потепление и тому подобное… Причину ищите, причину. А причина не в том, что где-то ездят десять машин и у них выброс выхлопных газов с большим содержанием СО – ну, смешно! Совершенно по другим причинам надо запрещать такую машину эксплуатировать, потому что смог будет, дышать будет трудно... Но на глобальные, планетарные вещи эта ваша машина не влияет. А процесс потепления нарастает потому, что высвобождается огромное количество метана. Раньше донный лед сковывал его, а сейчас он тоже тает. Метан гораздо страшнее, чем СО, и гораздо сильнее влияет на изменение температурного режима. Может быть, это. Могут быть, еще какие-то причины. Товарищи ученые, доценты с кандидатами, ищите ответы на эти вопросы!

Тут ведь как... Это потепление благоприятно для судов – им не нужны ледоколы. Еще кому-то хорошо... Животному миру это крайне нехорошо! Потому что все меняется: если медведи раньше до мая ходили по льду, ловили нерпу, а потом уходили отдыхать, сейчас им охотиться невозможно. Они же все-таки хоть и умеют плавать, но это не их стихия. Они питаются нерпой, но нерпа всплывает там, где лед, она просто так на камень не прыгает, она дырочку найдет и – на лед. Все, у медведей на нерп охотиться не получается. Проблема в том, что нарушается природная цепочка, экосистема. Медведь сейчас становится другим. Он вечно голодный, он идет поближе к людям – туда, где помойки, где сами люди еще остались. Поэтому участились случаи, когда медведь нападает.

– Вы говорили, что белые медведи крайне редко нападают на людей.

– Да, да. Вот у нас, например, не было ни одного случая за эти годы, чтобы какой-то медведь на нас напал.

– Тем не менее, контакты с медведями были?

– Контакты бывают каждый год: сорок лет ходим, и сорок лет контакты. Земля Франца Иосифа – это практически родильный дом. Мы ставим палатку, а рядом несколько медведей и медведиц с медвежатами, и видно, что в этом сугробе их берлога. Ну, а куда деваться? Веди себя спокойно, не привлекай внимания, и они не подойдут, издали посмотрят. Ну, может, и подойдут. Надо знать элементарные приемы, чтобы они не сразу к тебе подошли: оставить рюкзаки, санки подальше от палаток метров на десять-пятнадцать. Мы вот по кругу это разложим, и – в палатку, спать. Другой раз слышно, они чем-то там шебуршат, но в палатку не заходят. Покопаются и уйдут.

Так вот, ко льдам. Чего раньше не было в арктических морях, так это штормов. Сейчас шторма самые настоящие. Ветер надувной с океана пригоняет битый лед и эти льды бомбят несчастный берег. Там летит все, камни рушатся. Даже каменные материковые скалы дробятся, разрушаются. Вот на мысе Челюскин было несколько памятников: Норденшёльд – такой здоровенный, метра два с половиной-три высотой – его поставил сам исследователь в память о своем плавании; огромный столб стоял в память о Семене Ивановиче Челюскине и много другого. Там и могилы были первых летчиков 30-50-х годов. Штормами раздолбало все, ничего не осталось, только камни, глыбы. Все это я видел своими глазами по всей Арктике...

– А насчет человеческого участия: как-то поменялось то, что вы тридцать пять лет тому назад видели? У меня вот возникло ощущение, что очень много населенных пунктов сейчас заброшено. Либо они стали не нужны, либо в них нет необходимости просто стратегически, либо приоритеты изменились. Хотя мы постоянно слышим, что Арктика – очень перспективный регион для России.

– Ну, тут как... Конечно, жалко, что там, где жили люди, теперь очень много пустующих, брошенных, разрушенных и поселков и даже городов…

– Вот взять остров Врангеля, например. Он, фактически, превратился в помойку. Кругом разбросаны бочки от горючего, отходы оставляются там же. Опять-таки вечная мерзлота не дает возможности закапывать отходы за собой.

– Отсутствие культуры и пренебрежение вопросом о защите природы. Воспитания экологического нет. Все от человека зависит. Все же идут покорять, «не ждать милости от природы»! Вот и доигрались. Что касается присутствия человека, конечно, сейчас оно там сокращается. Но этому есть и объективная причина: раньше были другие технологии. Раньше Северный морской путь нуждался в этих населенных пунктах. Кораблику надо было зайти практически в каждое устье, заправиться и идти дальше. Все это было, начиная с Архангельска, потом Печора, Диксон – никто мимо него никогда не проходил. Сюда пришли – передышка, в Карское море попали – перекрестились, проехали третью часть. Потом дальше, Тикси, и еще дальше, на восток, до Вилена. А сейчас эти порты, они, в общем-то, не нужны. Они перестали иметь какую-то значимость с точки зрения инфраструктуры Северного морского пути.

На Диксоне из 7 000 человек 600 осталось. И так по всему арктическому побережью, во всех портах: Тикси, Нижнеянск, Амбарчик – там вообще ничего не осталось, – Певек. Вроде, портовые краны стоят, подходишь – никого. А краны просто потому, что их еще не распилили. Да и чего их пилить? Куда тащить? Если бы это было где-то поближе, давно бы в металлолом сдали.

– Поселки-призраки...

– Призраки, другого слова нет, это – призраки. Причем они стали такими в очень короткие сроки, буквально за три-четыре года. Вот Нижнеянск, мы там были трижды. В первый раз мы еще застали город – тоже так себе, но все-таки город. Видно было: тут центр, вот какое-то двухэтажное здание, вот бассейн, «Умка» назывался. Сельсовет, жилые дома, обветшалые, старенькие, но жилые. Магазинчики, аэродром мало-мальский...

Потом мы туда попали в 2002 году, это было наше второе посещение – я просто не мог глазам поверить! Улица, как сейчас помню, Первомайская. Каменные дома, стоят столбы. Издали, вроде, улица как улица. Въезжаем: ни одной двери, ни одного окна на этих домах, столбы упавшие, провода на земле, остатки проводов… Но кое-где люди все же живут, где-то еще работает так называемый магазин. Подъезжаем к той площади, где бассейн «Умка»... Все, конечно, брошено, побито, бывшая надпись еще арматурой читается: «Умка», но ничего уже не работает. Единственная сохранившаяся тогда котельная обогревала только помещение правление поселка (там администрация сидела) и двухэтажное здание барачного типа, где мы остановились. Котельная – это в миниатюре четвертый блок атомной электростанции: труба торчит из груды кирпичей, едва приметная дверь… Как в Чернобыле.