ведение. Мобильность, Бытие, Глобальная сеть (стр. 3 )

Горячева,

Эта книга начинается с дискуссии о методологии, изобретенной для данного исследования: Глобальной Технографии. Проблема территориального определения (territorial definition) рассматривается в контексте мобильности вместе с переосмыслением традиционного метода определения закрытого поля исследования, являющимся результатом уникальных условий, созданных техникой мобильности (technologically enabled mobility). Вспышки (eruptions) пространственных перемещений (spatializing) использования мобильных технологий – технологическая перформативность -  рассматривается в качестве определяющей черты поля в форме глобальной сети. Многочисленные зарисовки иллюстрируют такие моменты взаимодействий и их сложное взаимодействие с повседневными делами.

Глава 2 имеет дело с объектом глобальной сети и силы, исследующие различные теоретические описания того, как сила работает в контексте сложных международных обменов. Место-специфичные (site-specific) зарисовки помогают понять, каким образом сила проживается в повседневных «глобальных» ситуациях, зараженных историями с большим количеством нюансов и глубоко личной мотивацией. Глава 3 по большей части напрямую касается отношений между культурной логикой и использованием мобильной технологии. Эта глава подчеркнуто (pointedly) исследует взаимодействие мобильности как культурной практики, что иллюстрирует то, как способ, которым используется технология, может быть сильно наполненным и направленным культурными значениями.

Книга движется в сторону исследования онтологии в Главе 4, исследуя отношения между техникой и способом бытия человека в мире.

7

Идея Хайдеггера по поводу технологии и понятия правды преобразовывается и ежедневно прирастает примерами, которые выявляют рамку (суть?) для того, что оно из себя представляет. (that reveal enframing for what it is) Изучается чувства принадлежности с целью узнать разницу между достоверным и иллюзорным пониманием. Глава 5 от идеи принадлежности переходит к исследованию проблемы, которая возникает с глобализацией культуры благодаря как движению товаров, так и глобальных перемещений людей (и, следовательно, культурных практик). Поэтому связь глобального с локальным поэтому иллюстрируется зарисовками, которые сцепляют глобальную иконографию и исторические паттерны с локальным опытом.

       Пост-глобальное гражданство является темой главы 6, которая рассматривает дисциплинарные аспекты приобретенной мобильности (acquired mobility) Более подробно, специфические культурно обусловленные теоретические основы (apparatuses) дисциплин уточнены с помощью примеров, которые иллюстрирует их влияние на субъективность в пост-глобальном контексте. В главе 7 разрабатывается теория дома для мобильных граждан, связывающих мобильные технологии с ритуальными рутинными взаимодействиями, которые могут проявляться где бы то ни было в мире. Идея онтологической безопасности показана в качестве неизменной константы повседневного взаимодействия личности.

Глава 8 возвращает нас к подлинному человеческому бытию, проявляющемуся в ежедневных проявлениях заботы,  согласия и человеческого взаимодействия, которые превосходят глобальные/локальные особенности  технических инструкций (technological inscriptions). Каждый день люди находятся в гибком контексте технологического взаимодействия и перемещения в качестве вдохновляющей идеи и движущей силы, и иногда находящейся в ситуации технологии в качестве дополнения к главной драме межличностных взаимоотношений.

Италия, Chiapas, Мексика и остальной мир. Они уже стали неотделимыми друг от друга и оба важны для книги в ваших руках. Маленькая тематическая взаимосвязь между аборигенным, аграрным жизненным стилем и суматохой продвинутого капитализма другого. Однако, в течении короткого времени, невидимая связь глобальной акторной сети, которую они делят между собой, становится явной благодаря заметному дереву (tree), родиной которого являются горы южной Мексики, и счастливо произрастающему (growing happily) в садах Боболи, а также  креста, установленного на парапете Католической (community) церкви высоко в La Selva Lacandona.  Националистическое присвоение итальянцами помидоров, исконно американского фрукта является всего лишь одним примером того, как артефакты глобальных обменов делают значимыми местные устои (localized settings). Религиозные технологии обмениваются на пищевые технологии (кто получает большую выгоду – совершенно другая тема). По существу, технология не отличается от «mein» (лапши), которая мигрировала из Китая, чтобы встретиться с помидором в Риме, став не просто основательной (profound) частью глобальной истории, но незаменимой диетой в настоящем. Возможно, спустя 500 лет кто-то может заказать спагетти с томатным соусом в горном дождевом лесу в Chiapas, не думая о том, что это что-то особенное.

Является ли катастрофой тот факт, что большая часть тех, кто поддерживает  беспроводной сигнал бедствия, исходивший от бедных людей в La Selva Lacandona являются итальянцами? Или всего лишь абсурдное совпадение? Является ли это результатом влияния глобального медиа, или же существует что-то более основательное, составляющее эти отношения? Как эта глобальная сеть формирует и преобразует себя? Одним из способов понять нюансы сложных отношений, растянутых по всему миру является рассмотрение культурных практик повседневной жизни.

Глава 1

Глобальная технография:

Этнография на глобальном поле

Глава 2

Сеть и сила

Глобальный ландшафт

Существование в Глобальной Сети

Это был солнечный весенний полдень в университете. Я еду на моем гибридном велосипеде (сделанном в Квебеке, купленном в Торонто) на юге города Шампэйн, штат Иллинойс. Я кладу мой ноутбук (сделанный в Китае) в рюкзак и мой сотовый телефон (сделанный в Корее) в карман джинс. Я передвигаюсь (сквозь) как обычно небольшое количество домашних (domestic) и иностранных автомобилей, едущих на работу через Champaign-Urbana's streets. Проезжая мимо стратегически расположенных мексиканских, индийских и итальянских ресторанов, внезапно я (безо всякого беспокойства) испытываю знакомое по опыту чувство некомпетентности, даже когда я прибегаю к помощи пешеходного перехода, чтобы преодолеть пересечение на First Street и Springfield, проходя  азиатскую бакалейную лавку. Несмотря на сильную психическую близость к моему беспроводному устройству я не могу удержаться от чувства, что я хочу подключиться прямо сейчас, прямо здесь, прямо в этот момент. Этот временное отключение от глобальной коммуникационной сети является вмешательством (interruption) в предпочитаемую мной форму бытия. Мое бытие деконструировано. Я становлюсь зависимым от моей приложности (appliance for) к чувству безопасности, подчиненного технологиям, которые я использую? Является ли это вызванной технологиями комой – МакКлюеновский фаталистичный «нарциссический наркоз» (narcisis narcosis)? Возможно, восторг от пребывания в глобальной сети, к которому я стремлюсь (crave) -  Макклюеновская утопичная «глобальная деревня»? Переносят ли технологии меня на самом деле к новым границам интерактивной персональной свободы? Я хочу знать, нет ли у меня новых электронных писем прямо сейчас… Я хочу знать, есть ли кто-нибудь, с кем можно початиться в Постоянном Чате (Instant Messenger) в настоящий момент… Я хочу знать, есть ли онлайн ошибка (bagrain) (то есть ошибка в цене), которая была опубликована на веб сайте, и которую я упускаю прямо в этот момент… Я хочу знать прямо сейчас, не происходит ли где-то ужасное бедствие, влияющее на мой мир и мир тех, кого я люблю посещать (inhabit)… Я хочу знать, что обо мне заботятся, и я хочу, чтобы другие знали, что я о них забочусь прямо сейчас, где бы они не находились.

Возможно, в этот момент меня по некоторым неизвестным причинам захлестывает сентиментальность и я просто ищу ощущения уверенности с помощью медитации. Не обращая внимания на то, как временное отключение от глобальной сети находит выражение в чувстве потери (implicated in) – особенно потенциальной потери подключения. Не менее важно, что мои личные технологические ожидания являются частью матрицы моего онтологического опыта. В конце концов, я должен иметь возможность подключиться прямо сейчас! Не является ли это частью обещаний информационного века? Неожиданно для себя я воображаю интерфейс, встроенный в одежду, как у Стива Манна, занимающегося спортом. Я представляю, как я еду на велосипеде под светящим солнцем с проекцией на сетчатку, считываемой периферийным зрением, и как встроенная в одежду камера загружает дорогу впереди меня. Я представляю, как я разговариваю с моим интернациональным миром, пока я еду по студенческому городку. Я хочу быть выражением (picture) технологически идеальным мобильного субъекта. Более того, я хочу быть технологически идеальным мобильным актором.

*****

Хотя технологическое оборудование ограничивает дальность, это далеко не важно - ближе или дальше находится кто-либо.  Изначальные дистанции между вещами встроились в медиа сами по себе. Hапример,  телевизор несет в себе отдаленность через просмотр, однако, в то же время он концептуально удерживает нас (hold them away) и удерживает нас от сокращения дистанции. Будь это оборудование, или произведение искусства, вещь является тем, какое действие с ней предполагается, presencing by gathering what it gathers to do its work. Однако, с помощью современных технологий, вместо того, чтобы перенести далекие вещи ближе для непосредственного взаимодействия с ними,  все пропитывается «единообразным отсутствием дистанции» (distancelessnes). (Хайдеггер) Наоборот, более нет возможности для различения близкого и далекого, мир становится бессмысленным, утрачивающим необходимость в дистанции, необходимой для концептуальной изоляции и абстрагирования (abstraction).

Контекстом этого исследования является слияние трех различимых феноменов: сети, медиа и ежедневных культурных взаимодействий (everyday performances), которые соединяют их в игре друг с другом и человеческими акторами. Глобализацию часто описывают как созданную значимой протяженностью сетей, мест и мобильности. Кастельс (2000) заходит так далеко, что утверждает, что сеть делает возможной глобализацию  в то время, как Hardt и Negd (2000) выдвигаю теорию политики 21 века в качестве обусловленной глобальной сетью даже в деталях межличностного общения. В рамках этого глобального сетевого строя «место» используется для обозначения локального местонахождения активности и организации. «Сеть» в связи с этим является spatialization отношений между местами, что задает условия для условий, которые делают глобализацию возможной. Третий компонент, мобильность, описывает передвижение людей и/или информации, а также других вещей в рамках сетей между местами. В целом, картина проясняется благодаря  Doreen Massey's описанию «геометрии силы» (1993), в котором места, сети и движения создают геометрические spatializations, мыслимые в географических категориях силы.