ведение. Мобильность, Бытие, Глобальная сеть (стр. 4 )

В стремлении создать исторический прецедент к концепту «глобальной деревни» Маклюена, Бадрийяр является одним из первых, кто отмечает важность и сложность развивающегося концепта глобальной технологической сети.  Экстаз коммуникации (Бадрийяр 1988) рассматривает (evoke) экстремальное теоретизирование Маклюена о сетевых дополнениях (networked appendages).  В то время как внимание Бадрийяра в этой работе полностью на сети, концепт места, по-видимому, дается намек как на инертный человеческий центр (hub) сетевой активности. Он описывает это технологическое воплощение как «private telematics», в котором каждый индивид видит себя в качестве получившего контроль над гипотетической машиной, изолированной в позиции идеальной независимости, в бесконечной дистанции от его оригинального мира» (Бадрийяр, 1988, стр. 15). Намеренно или нет, использование Бадрийяром термина «дистанция» наводит на мысль вдохновленном  Хайдеггером (Heideggerian-informed) отношении к современным технологиям, в которых «де-дистанцируются» границы правды так, чтобы оставить их сокрытыми и неизвестными (Хайдеггер, 1977).  В этом контексте Бадрийяр теоретизирует конец индивидуального: личность становится постмодернистским гротеском, видоизмененным человеко/технологическим сетевым каллажом, что похоже на представления Калуна и Ло о смешанном коллективе (hibryd collectif): итоговая сумма технологических устройств, которые создают их. В соответствии с этой теорией симулякра, «реальность» становится чем-то отличным от личности, чем-то настолько далеко удаленным от оригинала, что более нет возможности определить их оригинал. Имея дело более непосредственно с cетью как технологией, Бадрийяр объясняет практическую опасность такой сетевой онтологии; создание единой глобальной сети делает целую систему уязвимой в любой единичной точке. (Бадрийяр, 2002) Комментируя атаку Аль Каиды на США 11 сентября, он объясняет, что такой терроризм является «перенесением ситуации» в глобальной сети, сомневаясь в многообразии обобщенного символического порядка, навязываемого «непреодолимой сингулярности» системе. (Бадрийяр, 2002, стр. 9) Это использование акторно - сетевой терминологии (см. Ло, 1992, 2002) подчеркивает сражение из-за символического порядка, которое может быть понято (taken) как указание мест, где сила устанавливается в глобальной сети. Эстетическая битва и фокус на сети также имеет отношение к коллеге Бадрийяра Paul Virilio.

История двух Давидов (Part t, Scene 1 )

В этом контексте сетевой силы господство может так быстро изменяться. Так, эти два года с моего первого визита в Сеул когда я работа в той же подготовительной (prep) английской школе в качестве летней работы делал предварительное исследование для моей диссертации, в целом внешний вид региона (area) выглядел знакомо, некоторые изменения были легко различимы. Появилось три новых китайских языковых школы вблизи  Hoyah Academy,  и прием в школы в целом значимо сократился. До сих пор я соглашаюсь на работу учителем на 5 недель только для того, чтобы заработать немного дополнительных денег и я быстро включаюсь в уже знакомую рутину помощи корейским студентам средней школы, готовящимся учиться в северной Америке.

Большая часть сотрудников изменилась, но в добавок к Johnny (который начал как ассистент и был продвинут в HR менеджеры с моего последнего договора о найме). Я встретился с Се Хо и Робин – двумя корейскими учителями, которые работают здесь с основания школы несколько лет назад. К сожалению, они выглядят ужасно – загнанные в ловушку (trapped) и без надежды на изменения. Как и Робин, Се Хо также имеет английское имя (Давид), но прежде он сказал мне, что мне следует звать его Се Хо, так как это более по-дружески. Я не курю, но чтобы быть более коммуникабельным, я присоединяюсь к Се Хо на крыше на перекур. Пока я смотрю на то, как он курит, он вульгарно говорит мне, что он сыт по горло. Он знает о его проблеме, но мне не кажется, что у него есть ее решение. Он спрашивает, что я делал, и я бесцеремонно отвечаю ему, что я только что прибыл из Токио и направляюсь в Пекин. Я увидел, как он сдержал чувство горечи, выдавил улыбку, обвиняя себя за то, что он еще здесь. Я чувствую вину за то, что сказал правду. Он пытается настроиться на философский лад, и мы возвращаемся внутрь.

Однажды, по моему желанию, я взял перерыв от моего другого беспроводного злачного места для ланчей - магазин сэнгвичей Сабвей. Пока я стоял на углу, я решил, что  я не буду тратить мое время ланча в этом районе и я решил пойти («выйти в город» как они говорят в местной англизированной идиоме). Я с трудом преодолел шесть лестничных пролетов до верхнего этажа школы и прошел мимо двери служебной комнаты. Я говорю привет всей комнате, cажусь за стол, достаю и включаю мой компьютер, и начинаю есть во время проверки моего емэйла. В комнате приблизительно полдюжины других учителей. Некоторые их них Kyopo, а некоторые коренные корейцы, но я единственный «аутентичный» западный человек в комнате в этот момент.  Се Хо сидит перед настольным компьютером и слушает американскую легкую музыку, льющуюся из колонок. Время от времени он поет строчку или две. Претворяясь дружелюбным, он меланхолично говорит «Ааа..Грант..Вообщем…мой друг…я смотрю ты сегодня ланч здесь».  Я отвечаю, что это всего лишь сэнгвич, затем безынтересно откусываю кусок и сосредотачиваюсь на безмолвном жевании. Меня раздражает музыка, которую он заставляет всех остальных слушать. Он спрашивает про мой сэнгвич так, как будто он не является вкусным, но больше в качестве комментария: «тебе нравится это есть?».

«Это всего лишь сэнгвич» я говорю ему с небольшим раздражением, пытаясь послать ему сигнал оставить меня в покое. Я чувствую враждебность, просачивающуюся в его словах и пренебрежительный взгляд. Я знаю, что я являюсь вызовом его статусу.  Он немного старше меня и был со школой много лет, но у него даже и близко нет мандата на преподавание (или диплома)(credentials). Его английский свободный, но он все же еще очень далек от носителя языка. Никогда не путешествуя никуда за пределы Северной Кореи, он, возможно, чувствует угрозу, когда он представляет себя в качестве мирской личности, хорошо разбирающейся в сложных культурных нюансах запада. Я знаю, что он бросает мне вызов, чтобы как-то поддержать свой ранг в бассейне преподавания.

«Да, здесь есть много мест в округе, где можно купить сэнгвич», - говорит он.

Я развертываю тактику отвлечения внимания: «Что ты слушаешь?». Он кратко описывает музыку, которую нам представляет, как будто бы я ничего о ней не знаю. Я воздерживаюсь от упоминания о том, что до поступления в академию я десять лет работал в музыкальной индустрии. Я просто киваю и продолжаю есть, потом при первой возможности я прошу меня простить за то, что я вынужден прервать разговор, мотивируя это тем, что мне нужно немного поработать над подготовкой теста на моем компьютере. Он останавливается, заявляя, что он пойдет перекурить, и выходит из комнаты. Он возвращается немного позже, но занимает себя собственными приготовлениями до того, как проскользнуть в его класс преподавать.

***

На заново глобализирующихся территориях глобализированный символ «Запада» может быть рассмотрен в качестве символа современной тревоги, противоречия,  которое отмечает прогресс и интеграцию в глобальную систему, в то же время вызывающего чувство утраты, неравенства силы в той же глобальной системе (Xia, 2008) Возможно, Virillio выступает против этого, будучи архитектором, который одним из первых столкнулся с мобильностью. Вполне возможно, что книга отражает суть того времени «Скорость и политика» (1986), объясняющая отношения между мобильностью и силой в контексте физического пространства, объясняющей, что уровень контроля над передвижением людей и товаров эквивалентен cиле, на которую политические организации могут заслуженно претендовать. Исходя из этой перспективы, Virillio располагает силу в физических организациях и управлениях (местах), через которые люди должны проходить, и в структурированной социальной системе (полиция, армия и так далее, как «махинации» на языке Акторно-Сетевой теории), которые отвечают на «отклонения», которые могли происходить в этих местах. Virillio был плодотворен в отражении нюансов и ключевых моментов (impacts) его теории на протяжении двух прошедших декад, но его работа над «Информационной бомбой» (2000) тщательно фокусируется на современной ситуации, затрагивая сетевую онтологию, похожую на описания Бодрийяра - не просто физически, но и во временном контексте. Virillio признает (acknowlenge) различный по времени опыт, ставший возможным благодаря технологиям. В другой кажущейся отсылке к философии Хайдеггера, Вириллио, как Бодрийяр, объясняет настоящее как относительное и зависимое от расстояния. Он использует термин «теле-наблюдение», чтобы описать возможность наблюдать маклюеновскую глобальную деревню (Вирилио, 2000 стр. 13). Экранные медиа действуют как «домашний телескоп», позволяя проявляться опыту просмотра будущего и прошлого, также, как и настоящего (Вирилио, 2000 стр. 16) Такой «теле-взгляд» вторгается (expose) и овладевает домашним пространством индивидов, увеличивая возможности всеохватывающего глобального взгляда. Вирилио называет настоящее «симметричной осью протекающего времени», геометрическим началом которого является «вездесущий центр», который контролирует «тотальность жизни в улучшенных обществах»  (Вирилио, 2000, стр. 126) Быть воплощенным поэтому означает быть связанным пространством и временем, месте соединения одной или более сетей, как описывал Бодрийяр, но с добавлением виртуальной машины времени как части сетевого аппарата. Это по-видимому объясняет, как мы можем завершить то, что Лоу называет «сетевым объединением» после объяснения Бодрийяра. Такая онтология подчеркивает эстетические идеалы, подвергая стрессу количественный опыт лучше чем измерение объекта и/или география математического проекта (хотя оба используются как инструменты в отношении создания опыта). Вирилио описывает глобальную войну в такой сетевой ситуации в качестве борьбы против программы евгеники

предотвращения лучше чем убийства, право на покупку жизни на то, что нежелательно. Сила в возможности принимать участие в зарождении эстетического порядка. Как он описывает позже, глобальная война это война против изображений мира: «зрительная корректность» следует за «политической корректностью» (Вирилио, 2002, стр. 31) Демократия начинает круговорот эстетических репрезентаций благодаря сетевым теле-изображениям и теле-присутствию. Здесь опять возникает контроль движений – требуется мобильность означающего – что становится индикатором силы. Латур (1988b) использует слово «могущество» (potency), чтобы описать такой контроль эстетического порядка. Этот акцент на значении также обсуждается Мануэлем Кастельсом – одним из фундаментальный авторов, внесших вклад в канон глобализации.