Тропы из утопии (стр. 2 )

Итак, нет никакого сомнения, что попытка Мертона знаменовала собой значительный прогресс в развитии функционального анализа. Этот прогресс заключался, в первую очередь, в указании на возможность систематического объяснения конфликтов («на структурном уровне»). Но в то же время кажется весьма сомнительным, что одного понятия «дисфункция» достаточно для наведения мостов от структурно-функционального анализа к анализу изменения. Дело в том, что «дисфункция» не является чисто остаточной категорией. Мертон не говорит, что конфликты не способствуют функционированию социальных систем — что означало бы полный отказ от высказывания — но говорит, что конфликты способствуют нефункционированию систем. Значит, в понятии дисфункции кое-что высказывается о конфликтах. Но высказывается недостаточно, ибо решающий вопрос остается открытым: что же тогда представляет собой нефункционирование обществ? Болезнь ли это общества, отклонение ли от социальной нормы? Или — на свой лад — опять-таки «нормальное состояние», в котором, правда, царят совершенно иные законы? Поскольку этот вопрос остается без ответа, я бы склонялся к тому, чтобы усматривать в понятии дисфункции, в конечном счете, все-таки отказ от высказывания, то есть остаточную категорию. «Дисфункция» — не более, чем ярлык, каковой можно приклеивать к явлениям, объяснение которых хотя и считается возможным, но пока недостижимо; ведь констатируя, что забастовка или революция «дисфункциональны», а, следовательно, способствуют нефункционированию соответствующих социальных систем, пока объяснили не слишком много.

Значит, трудность объединения функционализма с анализом конфликтов особенно отчетливо проявляется там, где Мертон специально занимается феноменами конфликта. В своей «Типологии способов индивидуальной приспособляемости» к социальным системам — а это на языке структурно-функционального анализа означает: к «культурным целям» и «институционализованным средствам» — Мертон различает пять таких способов приспособления. Первые четыре сами по себе образуют последовательность и поддаются описанию средствами функционального анализа: «конформность» как признание значимых ценностей и средств; «инновация» как отказ от значимых институциональных средств в смысле общепринятых культурных норм, то есть как «протестантизм» в строгом смысле; «ритуализм» как чисто внешний конформизм относительно предписанных средств без одновременного признания значимых ценностей; и слегка вводящий в заблуждение и описываемый как «позиция пораженчества» (retreatism) отказ как от значимых ценностей, так и от институциональных средств, практикуемый «истинными чужаками» в обществе.

И вот, Мертон понимает, что к этой последней группе, которая, по его мнению, состоит из «психотиков, аутистов, париев, отверженных, лиц без определенных занятий, бродяг, скитальцев, хронических пьяниц и алкоголиков, ему фактически приходится причислить еще и политических революционеров, поскольку их цели и средства принципиально противоречат наличной системе. Тем не менее, ему хочется отделить последних от первых, и поэтому он предлагает пятую категорию «бунтарей», о которой сам говорит, что она располагается «на безусловно другом уровне, чем прочие». «Бунт» и «пораженчество» совершенно не различаются в своем положении по отношению к системам целей и средств в обществе; их единственное различие состоит в социально активном характере бунта, или — и того меньше (поскольку положение криминальной банды в этом аспекте следовало бы тоже счесть бунтарским) — в своеобразии протеста против существующего.

В этом пункте заслуги и слабости попытки Мертона становятся совершенно отчетливыми. Мертон, очевидно, стремился найти способ теоретически справиться с анализом социальных предметов; в то же время он желал сохранить, разумеется, впечатляющий инструментарий функционального подхода. Однако же, этот инструментарий оказывается настолько неподатливым, что он преобразует намерение Мертона всего лишь в «благонамеренное» объяснение: его категория «бунта» свидетельствует о том, что Мертон преодолел наивность Мэйо; одновременно она свидетельствует, что опора на функционирующую систему ценностей и средств общества до невозможности затрудняет плодотворные высказывания о социальных конфликтах. Поскольку же влияние Мертона на социологическую мысль было и остается значительным как в Соединенных Штатах, так и за их пределами, напрашивается вывод, что эта дилемма служит одной из причин и без того явного невнимания к анализу социальных конфликтов в последние десятилетия.

IV

В теоретических трудах сплошь и рядом проявляются как симпатичные, так и проблематичные слабости, которыми характеризуется его трактовка социальных конфликтов. По различным вопросам он стремится найти пути к постижению многообразия социологических проблем, чтобы смягчить односторонность, абстрактность и жесткость функционального подхода. Поскольку же при этом он всегда остается функционалистом, его намерение, как правило, приводит к известным ограничениям (вроде оговорок, касающихся абсолютных постулатов функционализма, или требования разработать «теории среднего царства»), которые ослабляют силу теории, но не продвигают анализ. Поэтому попытка его ученика Льюиса Козера встроить социальные конфликты в функциональный анализ теоретически более последовательна и убедительна, но менее плодотворна аналитически. «Функции социального конфликта» Козера характеризуют третью стадию функционального разбора конфликтов. Если эта работа доводит до конца возможности функционалистского освоения социальных конфликтов, то одновременно в ней проявляется принципиальная недостаточность того подхода, который столь длительное время считается почти синонимичным социологической теории.

Во многих местах своего основанного на главе из Зиммеля о «распрях» исследования Козер даже подчеркивает тревожное невнимание современной социологии к проблемам социального конфликта. Его критика функционализма порою не лишена остроты. И все-таки теоретическая цель его рассуждений заключается в том, чтобы связать функционализм с анализом социальных конфликтов, — и хотя он считает такую цель достижимой, его критика Парсонса, Мертона и других по сути ограничивается утверждением, что эти авторы пренебрегали анализом конфликтов из идиосинкразии, то есть как минимум из-за теоретического произвола. Социальные конфликты — строит аргументацию Козер — могут быть разрушительными и тем самым дисфункционльны. Но они не всегда таковы, и в этом высказывании их воздействия не исчерпываются. Кроме того, всякий конфликт содержит и элементы, которые Козер во многочисленных вариациях и не без языковой фантазии характеризует как «позитивно функциональные», то есть конфликты — подобно ролям, ценностям и институциям — вносят некий вклад в функционирование социальных систем: «Конфликт может служить устранению разделяющих элементов в их взаимосвязи и восстановлению единства. Поскольку конфликт обозначает снятие напряжения между противниками, он обладает стабилизирующими функциями и становится одним из интегративных компонентов отношений... Взаимозависимость между враждебными группами и все разнообразие конфликтов, которые, устраняя друг друга, служат сшиванию социальной системы, препятствуют дезинтеграции…». Следовательно, функциональный подход не только в состоянии удовлетворительно объяснить конфликты, но и упрямый факт социальных конфликтов в их интегративном значении можно постичь только посредством функционального анализа.

Итак, разумеется, верно, что любой социальный конфликт предполагает и даже создает некую общность между враждующими сторонами. Так, не существует конфликта между немецкими домохозяйками и перуанскими шахматистами, поскольку между этими двумя группами позиций вообще отсутствуют социальные отношения. С другой стороны, конфликт между рабочими и предпринимателями становится отправной точкой для разработки определенных правил игры, связывающих стороны между собой. И если важно видеть, прежде всего, конечные последствия социальных конфликтов — что упустил, например, Маркс, в ущерб собственным прогнозам — то и у Козера о последствиях социальных конфликтов пока сказано очень немного. Неужели действительно единственное социологически релевантное следствие забастовок или революций заключается в том, что они формируют некие отношения между враждебными партиями? Поставить этот вопрос означает ответить на него отрицательно. Хотя Козеру и удается показать, что даже функционалист в состоянии кое-что высказать о конфликтах, но в то же время он демонстрирует убожество функционального подхода перед лицом проблем, выходящих за рамки наличных социальных систем. Вывод Козера — последнее слово функционализма по проблематике социальных конфликтов: по мере возможности они выросли из структуры общества; они могут быть дисфункциональными, но могут быть и функциональными. И все-таки хотелось бы надеяться, что последнее слово функционализма не является последним словом социологии по этой проблеме. А это значит, что при определении последствий социальных конфликтов социологическую теорию следует радикально отделить от функциональной системной модели общества и заняться поисками новых отправных точек.

V

Согласно моему тезису, постоянная задача, смысл и следствие социальных конфликтов заключаются в том, чтобы поддерживать изменения в глобальных обществах и их частях и способствовать этим изменениям. Если угодно, изменения можно было бы назвать «функцией» социальных конфликтов. И все же понятие функции применено здесь в совершенно нейтральном смысле, то есть без всякой соотнесенности с «системой», представляемой как равновесная. Последствия социальных конфликтов невозможно понять с точки зрения социальной системы; скорее, конфликты в своем влиянии и значении становятся понятными лишь тогда, когда они соотносятся с историческим процессом в человеческих обществах. В качестве одного из факторов вездесущего процесса социальных изменений конфликты в высшей степени необходимы. Там, где они отсутствуют, подавлены или же мнимо разрешены, изменения замедляются и сдерживаются. Там, где конфликты признаны и управляемы, процесс изменения сохраняется как постепенное развитие. Но в любом случае в социальных конфликтах заключается выдающаяся творческая сила обществ. И как. раз оттого, что конфликты выходят за рамки наличных ситуаций, они служат жизненным элементом общества — подобно тому, как конфликт вообще является элементом всякой жизни.