Тропы из утопии (стр. 4 )

3. Господство: рыночный строй. Иное, более современное и важное противопоставление касается структур господства и рыночных структур, то есть управляемых и самоуправляемых социальных связей. Эксплицитно оно проводится редко, а имплицитно — весьма часто13, и всегда сводится к указанию на то, что существуют социальные единицы, которые (вообще или как правило) обходятся без осознанно руководящего вмешательства инстанций господства. В таких представлениях либеральная экономическая теория, марксистские упования и кибернетика могут образовать взрывную смесь; в то же время три этих рубрики обозначают школы, представители каковых любят противопоставлять господству социальное самоуправление.

Имеет смысл провести подробный анализ всех трех категорий обществ, где якобы нет господства. Однако здесь я удовольствуюсь одной из них — третьей — да и в ней лишь одной разновидностью. У этнологов и социологов встречается весьма родственное противопоставление структур господства порядку типа рынка, и анализ того, что противопоставляется, может сразу помочь нам и в уточнении тезиса об универсальности господства, и в отклонении попыток его опровержения. Три «племени без правителей», которые при этом послужат нам примером, суть амба, американцы и коммунисты.

IV

Мы исходили из постулата об универсальности структур господства. Этот постулат нельзя доказать, но, в принципе, можно оспорить. Если бы в истории существовало общество, в котором нельзя было бы всерьез вести речь о структурах господства, то нам пришлось бы отказаться от этого постулата. В литературе всерьез говорилось об отсутствии господства в два исторических момента: в ранних обществах в том виде, как многие из них пока еще представлены в простых обществах нашего времени, и в отношении нашего собственного, развитого современного общества. Разумеется, оба упомянутых здесь примера — Уинтер и Рисмен — не исчерпывают всего диапазона возражений против высказываний об универсальности господства. Однако эти примеры репрезентативны, а вывод, получающийся из их анализа, возможно поддается такому обобщению: видимость отсутствия господства, очевидно, возникает, прежде всего, там, где установление норм отступает на задний план перед их проведением в жизнь и принуждением такого проведения, то есть в обществах, изменяющихся медленно и прямолинейно, что здесь равнозначно стагнации. Но и тогда было бы совершенно неправомерным говорить об отсутствии всякой структуры господства. Скорее, мы находим «сегментарное» или «аморфное» множество конкурирующих центров господства, каковые сами по себе всякий раз обладают в высшей степени отчетливыми контурами, но не сплачиваются в общую структуру. Фактически эта общая структура остается пустым местом; правда, она предстает в виде самой традиции и связи с полномочиями распоряжаться установлением норм, относящейся к их более или менее отдаленным, более или менее мифическим авторам. Значит, речь здесь идет не об отсутствии господства, а лишь об особых формах структур господства.

Теперь кажется, что существование или фиктивность законодателя, в форме ли царя героев у истоков истории общества, или же в форме отца законодательства, представляет собой необходимую составную часть еще и сегментарной структуры господства. Если эта видимость не обманчива, то она свидетельствует о том, что структуры господства являются не только общеисторическими, но и в определенном смысле даже логически неизбежными: мы не можем помыслить общество, не подумав тотчас же о господстве. Не существует общественного договора без такого договора о господстве, который обосновывает полномочия по установлению норм. Общество есть нормирование, а для установления норм и принуждения к их выполнению требуется господство. Такие формулировки не слишком далеки от тавтологических игр с понятиями14. Это еще одна причина, в силу коей я хотел бы опять-таки не абстрактно проследить мысль о логической необходимости связи между господством и обществом, а еще раз выбрать, вероятно, нечто ошеломляющее — пример с утопией отсутствия господства. Утопические проекты, сделанные по политическим мотивам или из страсти к литературе, — явление не новое; вдобавок, за последние столетия и десятилетия они приумножились. И вот, если теперь мы вычтем негативные утопии а-ля Хаксли и Оруэлл, то можно будет сказать, что множество утопий основано на принципе выдумывания общества без господства. В более осторожной формулировке: существуют утопии, пытающиеся мысленно устранить из человеческих обществ элемент господства. Сюда же относится и, естественно, задуманная не как утопия Марксова идея бесклассового общества. При более точной проверке выясняется, что фантазии авторов таких утопий об отсутствии господства не удалось осуществить свои намерения — и поэтому напрашивается вывод, что универсальность господства логически необходима как минимум потому, что возможности литературной и политической фантазии до сих пор не досягают до отсутствия господства. Пока еще никто не смог представить себе общество без господства.

Как известно, Маркс в вопросе описания коммунистического общества проявил изрядную осторожность. Сплошь и рядом Маркс подходит к порогу детального описания этого общества, но затем шарахается в сторону и остается на уровне формул, которые он освоил в ранний период и которые затем всплывают вновь и вновь, начиная с «Немецкой идеологии» и заканчивая «Критикой Готской программы». То, что он не слишком далеко шагнул за этот порог, с одной стороны, предоставляет сегодня возможность марксистам на него ссылаться, а с другой — позволяет противникам коммунизма использовать Маркса против коммунистической реальности. Что Марксу мерещилось общество без господства в строгом смысле слова, — если не непосредственно достижимое, то все же как результат пролетарской революции, тем не менее, можно доказать большим количеством определяющих цитат. И звучат они по большей части так, как следующая из «Нищеты философии»:

«Рабочий класс поставит, в ходе развития, на место старого буржуазного общества такую ассоциацию, которая исключает классы и их противоположность; между ними, и не будет уже никакой собственно политической власти, ибо именно политическая власть есть официальное выражение противоположности классов внутри буржуазного общества» (198, S. 188)15.

Затем в «Коммунистическом манифесте» то же звучит немного определеннее: «Когда в ходе развития исчезнут классовые различия и все производство сосредоточится в руках ассоциации индивидов, тогда публичная власть потеряет свой политический характер. Политическая власть в собственном смысле слова — это организованное насилие одного класса для подавления другого. Если пролетариат в борьбе против буржуазии непременно объединяется в класс, если путем революции он превращает себя в господствующий класс и в качестве господствующего класса силой упраздняет старые производственные отношения, то вместе с этими производственными отношениями он уничтожает условия существования классовой противоположности, уничтожает классы вообще, а тем самым и свое собственное господство как класса.

На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого будет условием свободного развития всех»16.

Значит, и для Маркса «политическая власть в собственном смысле» (как он характерно выражается) не универсальна. Но в отличие от Уинтера и Рисмена, он не описывает исторически уже готовое общество как свободное от политического насилия, а предсказывает, что такое общество грядет. Методическое своеобразие этой ситуации в том, что Маркс тем самым не может опереться на определенный исторический опыт, но до известной степени ему приходится выдумывать внутреннюю структуру описываемого общества. Что бы Маркс ни говорил о необходимом развитии по направлению к коммунистическому обществу, оно для него — в первую очередь выдуманное общество. По этой причине мы можем считать его свидетельством чего-то мыслимого (в отличие от реального). Так как же выглядит общество, где — в Марксовом духе — больше нет «политической власти в собственном смысле», то есть общество стало исторически «неподлинным», если оно вообще еще существует?

Характерно, что это — вопрос, из-за которого произошел глубокий раскол в рамках коммунистической идеологии, что нашло свое политическое выражение в распрях между Югославией и Советским Союзом17. А именно, одни считают, что на место «политической власти в собственном смысле» должно заступить нечто вроде «чистой администрации», управленческой бюрократии, в соответствии с заданными правилами и по возможности рационально регулирующей все возникающие вопросы. У Маркса неоднократно встречается указание на то, что такое управление представлялось ему фактически совместимым с отмершим государством. К примеру, Маркс даже указывал на растущее значение бухгалтерии, а также вообще планового управления экономикой в коммунистическом обществе. Управление вместо господства, административные полномочия в интересах целого вместо «политической власти в собственном смысле» — вот какова одна из интерпретаций отмершего государства.

С другой стороны, существенным аргументом югославов оказался тот, что сталинизм представляет собой необходимый результат централистского управления, каковое с неизбежностью проистекает из такой концепции. Поэтому югославские теоретики придавали особое значение понятию «ассоциация» у Маркса, то есть представлению об объединении снизу. Естественно, де-факто и такие ассоциации представали не в виде собраний граждан, а как результаты принципа децентрализации. Здесь также почти что можно говорить о концепции сегментарной структуры господства; только общепризнанными единицами, в рамках которых это господство осуществляется, служат не общины и не вето-группы, а экономические единицы: производства, производственные комбинаты, предприятия, колхозы, коммуны. Хотя замена государства ассоциацией предприятий или коммун — эта синдикалистская концепция — никоим образом не стоит у Маркса на переднем плане, из его произведений можно все же вычитать по меньшей мере ее начатки и, как бы там ни было, это одна из возможных версий замены «политической власти в собственном смысле» на структуры иного типа. Различие между двумя школами марксистского теоретизирования велико. В рамках коммунистических обществ оно соответствует, например, разнице между консерватизмом и либерализмом в некоммунистических странах. Но в социологическом плане это различие все-таки опять же не так велико, как считали и считают те, кто готов защищать одно или другое воззрение всеми средствами, включая насилие. В определяющих пунктах обе концепции ошеломляюще близки анализам Уинтера и Рисмена. В обоих случаях об отсутствии господства может идти речь лишь с применением игры дефиниций. Кто принимается разукрашивать свои термины словом «собственно», тот всегда внушает подозрения. «Собственно» — почти бесконечно растяжимая ceteris paribus18* оговорка: то, что тоже происходит, можно всегда «укрыть в окопе» за словом «собственно», парировав любое возражение тем, что спрятанное не имелось в виду. (Впрочем, чтобы пользоваться такими оговорками ceteris paribus как «аргументами» — что охотно делают коммунистические агитаторы — особенного «диалектического таланта» не требуется; скорее, такое поведение везде является не чем иным, как попросту нечестной наукой и применением лишенных смысла высказываний.)