Василий Иванович Суриков (биография) (стр. 2 )

Картина «Меншиков в Березове» была задумана мастером в деревне Перерве под Москвой, куда семья художника выехала на лето. Они сняли крохотную избушку без печки с низким потолком и маленькими окошками. Погода была дождливой и холодной, все семейство постоянно сидело дома, кутаясь в платки и шубы. Однажды, возвратившись из Москвы, Суриков оглядел своих домашних, собравшихся у стола, и вдруг его озарило: он «вспомнил», что вот так же когда-то сидел любимец Петра I и один из его ближайших сподвижников – Александр Данилович Меншиков, после смерти своего государя сосланный с семьей умирать в далекий и холодный Берёзов.

«Меншиков в Берёзове» – единственная интерьерная картина из всех классических работ художника. Сурикова часто упрекали за несоблюдение в ней правил перспективы – диспропорцию между огромным ростом Меншикова и низким потолком избушки. Однако возможно, что Суриков сделал это сознательно, для того, чтобы подчеркнуть всю трагичность состояния сильной энергичной личности, обреченной на медленную смерть в ссылке.

В «Меншикове» Суриков проявил себя как замечательный колорист. Картина поразительно гармонична по цветовым отношениям. Художником применен метод многократных прописок и лессировок на корпусной основе, который придает особую насыщенность, красоту и сложность цветам, заставляя их переливаться, подобно драгоценным камням.

Старшую дочь Меншикова, Марию, Суриков писал со своей жены Елизаветы Августовны, для сына Меншикова позировал сын знакомых – Шмаровиных.

Суриков долго искал натурщика для центрального образа картины, Меншикова, и вдруг, уже после переезда в Москву, столкнулся на улице с человеком, при взгляде на которого сомнений не оставалось – перед ним сам светлейший князь. Неизвестный, оказавшийся брюзгливым и чудаковатым отставным учителем математики, долго не соглашался позировать, и художнику пришлось пойти на разные ухищрения, вплоть до подкупа прислуги. Наконец долгожданный этюд был получен.

Не сразу и не всеми «Меншиков в Березове» был оценен по достоинству, но Павел Третьяков первым увидел и «шекспировскую трагичность» картины, и ее необычайное колористическое совершенство. Он приобрел Меншикова за пять тысяч рублей, что дало возможность семейству Суриковых совершить долгожданную заграничную поездку.

Суриковы ехали через Берлин, Дрезден, Кёльн, останавливаясь в каждом из этих городов для осмотра картинных галерей. В Париже художник с семьей задержался надолго. Кроме сокровищ Лувра, Сурикова интересовало современное французское искусство. Есть свидетельство Натальи Поленовой, что уже в свой первый приезд в Париж Суриков видел и оценил картины импрессионистов: «Пришел Суриков, уже две недели живущий тут без всякого знакомства… Первый раз ему пришлось вчера вылить свою душу человеку, вполне ему сочувствующему… Все твердит, что для него графин Manet выше всякой идеи». Интерес к современному французскому искусству не мог затмить искреннего восхищения Суриковым картинами великих итальянских и испанских мастеров: Тициана, Веронезе, Веласкеса. Он писал Чистякову: «Видевши теперь массу картин, я пришел к тому заключению, что только колорит вечное, неизменяемое наслаждение может доставлять, если он непосредственно, горячо передан с природы. В этой тайне меня особенно убеждают старые итальянские и испанские мастера…»

Из Франции Суриковы отправились в Италию. Они посетили Милан, Флоренцию, Неаполь, Рим, Венецию, Помпею. Всюду художник часами пропадал в музеях. И в поездке Суриков много работал. Его итальянские акварели удивительно красивы. Художник избегал резкого солнечного света, открытых цветов, предпочитая рассеянное освещение, серебристый «холодок». Вместе с тем особое внимание уделено влиянию световоздушной среды на цвет и форму предметов.

После приезда в Москву Суриков начал писать «Боярыню Морозову». Эта тема жила в душе художника уже давно. Мальчиком слышал он от своей крестной рассказ о неистовой раскольнице боярыне Морозовой, которая, отстаивая старую веру, пошла против самого царя и патриарха Никона, за что была подвергнута страшным мучениям и заточена в земляную тюрьму в Боровске.

В «Боярыне Морозовой» вновь поднимает тему выбора Россией своего исторического пути. Петр I завершил то, что начал его отец – царь Алексей Михайлович. Именно при нем произошло событие, позволившее в дальнейшем Петру повернуть Россию на европейский путь развития. Это нововведение патриарха Никона, вызвавшее раскол Русской церкви и отчаянное сопротивление народа, увидевшего в происходящем посягательство на истинную веру. Темой картины Суриков избрал момент, когда одну из наиболее ярких и фанатичных защитниц старообрядчества, ближайшую сподвижницу протопопа Аввакума боярыню Федосью Морозову, состоявшую в родстве с самим царем, измученную, закованную в кандалы, увозят в Пафнутьево-Боровский монастырь, в земляной тюрьме которого она и окончила свои дни. Убогие крестьянские розвальни медленно движутся сквозь густую толпу людей. Образ боярыни, высоко поднявшей тонкую белую руку, сложенную в двуперстном крестном знамении – символе исконной веры, потрясает своей силой и выразительносью. Он целиком отвечает характеристике, данной ей протопопом Аввакумом: «Персты рук твоих тонкостны, а очи твои молниеносны. Кидаешься ты на врагов, акилев».

Пламенный протест Морозовой вызывает живой отклик в толпе. И опять, как в Стельцах, Суриков показывает широчайшую гамму ответной реакции толпы: от поклонения, сочувствия, жалости до осуждения, спокойного любопытства и откровенного злорадства. По своему обыкновению Суриков много времени и сил затратил на поиски подходящих типажей. Особенно сложной оказалась работа над центральным образом. » В типе боярыни Морозовой, – вспоминал художник, – тут тетка одна моя Авдотья Васильевна… Она к старой вере стала склоняться… Она мне по типу Настасью Филипповну из Достоевского напоминала… Только я на картине сперва толпу написал, а ее после. И как ни напишу ее лицо – толпа бьет. Очень трудно ее лицо было найти… Все лицо мелко было. В толпе терялось… И вот приехала… начетчица с Урала – Анастасия Михайловна. Я с нее написал этюд в садике, в два часа. И как вставил ее в картину – она всех победила».

Фигура опальной боярыни Морозовой у Сурикова служит не только смысловым и геометрическим центром композиции, построенной по диагональному принципу. Едущие, именно «едущие», сани, чего так долго добивался художник, в сочетании с изображенной со спины идущей рядом с санями сестрой Морозовой, княгиней Урусовой, и бегущим мальчиком в полушубке с болтающимся рукавом, придают динамизм всей композиции. Они же делят толпу на две противостоящие группы: сторонников и противников старой веры. Помещенные на первом плане в правой части картины старообрядцы написаны Суриковым с особенным вниманием и любовью. Здесь каждый образ значим и значителен. Женские лица отличаются особой характерной красотой и одухотворенносью. Убедительны типы нищего и юродивого. Приковывает внимание фигура странника, его погруженное в тяжелые думы лицо философа, по типу отдаленно напоминающее самого художника.

«Боярыня Морозова» – высшее достижение Сурикова-колориста. Самое светлое пятно в картине – иссиня-бледное лицо боярыни, самый темный фрагмент – ее одежда. Суриков так рассказывал о зарождении живописного образа главной героини: «Раз ворону на снегу увидал… черным пятном на снегу сидит. Так вот этого пятна я много лет забыть не мог. Потом боярыню Морозову написал».

После показа на очередной передвижной выставке «Боярыня Морозова», подобно двум предыдущим историческим картинам Сурикова, перешла в Третьяковскую галерею. Сам художник с семьей провел лето 1887 года в Красноярске. Однако столь долгожданная для Василия Ивановича поездка на родину оказалась роковой для его жены. Тяжелая и неудобная дорога на перекладных и на пароходе подкосила и без того хрупкое здоровье Елизаветы Августовны, страдавшей пороком сердца. После приезда из Сибири ее лечили лучшие профессора Москвы, но все было тщетно. 8 апреля 1888 года ее не стало. Для Сурикова смерть жены была тяжелейшим ударом. В это время он сблизился с Михаилом Нестеровым, который тоже пережил смерть горячо любимой жены. Нестеров вспоминал: «… в годы наших бед, наших тяжких потерь, повторяю, душевная близость с Суриковым была подлинная, может быть, необходимая для обоих…»

В это тяжелое время Василий Иванович нашел утешение в религии, постоянно перечитывал Библию. Итогом мучительных размышлений Сурикова о жизни, о душе, о смерти явилась картина Исцеление слепорожденного Иисусом Христом, которую художник писал для себя и не собирался выставлять. Лицо слепого на картине напоминало лицо самого Сурикова.

Живя зимой 1889/90 года в Красноярске, наблюдая тамошние зимние развлечения, Суриков увлекся мыслью написать Взятие снежного городка, изобразив излюбленную сибирскую игру, в которой художник с азартом участвовал в юности и которую теперь для него инсценировали в селении Ладейки. Эта игра состоит в том, что через стену снежной крепости, плотно и красиво сложенной, с зубцами и ледяными пушками, должен грудью пробиться конь с всадником, которому препятствует не только высокая, чуть не в рост человека, стена крепости, но и со всех сторон окружающие стену люди, криком и хворостинами старающиеся испугать коня и заставить его свернуть в сторону. Сам Суриков, в беседе с Сергеем Глаголем, так рассказывал о своей картине: «В Снежном городке я написал то, что я сам много раз видел. Мне хотелось передать в картине впечатление своеобразной сибирской жизни, краски ее зимы, удаль казачьей молодежи».

Как и всегда, позировали для картины близкие и знакомые Сурикову люди. В кошеве, на спинку которой накинут богатый ковер с букетами, спиной к зрителю, в горностаевой пелеринке сидит двоюродная племянница художника – Доможилова; с ней рядом, в темной шубке, опустив руку в муфте на спинку саней и повернувшись в профиль, – красноярская молодая попадья (с нее был написан этюд Сибирская красавица). Так появилась эта единственная по своему характеру в творчестве Сурикова картина (1891, Русский музей). И изображена здесь не драма, а веселая народная игра, разудалая молодежь, девушки румяные, кровь с молоком. Волосы у них чудные, глаза лучатся улыбкой. Нарядный ковер, накинутый на спинку саней, сразу создает настроение праздника. Узор ковра, горящий своими цветами на солнце, вместе с изукрашенной зеленой дугой составляет основное красочное пятно картины. Черно-коричневый фон ковра, поднимая звучание цвета, резко отделяется от нежных оттенков снега и неба. Зимняя гамма, торжественно-приподнятая в Морозовой, в Городке звучит жизнерадостным перезвоном.