Василий Иванович Суриков (биография) (стр. 3 )

В картине «Взятие снежного городка» зародилась новая суриковская тема – тема широкой казацкой натуры, тема героизма и силы, развернувшаяся в эпопеях позднейших исторических картин.

В начале осени 1890 года Суриков переехал из Красноярска в Москву. Законченный в Сибири «Снежный городок» он привез с собой, выставив его весной 1891 года на Передвижной выставке. Картина путешествовала с выставкой по всей России, потом была куплена коллекционером В. В. фон Мекком, от которого и приобретена в Русский музей в Петербурге.

В Москве Суриков начал новую картину – «Покорение Сибири Ермаком» (1895, Русский музей). Она так же, как и Боярыня Морозова, потребовала огромного времени, поисков композиции, соответствующей натуры и такого напряженного труда, который исключал всякую возможность другой сколько-нибудь серьезной работы.

Лето 1891 года художник снова провел в Красноярске, где собирал материалы для «Ермака». Зимой 1891/92 года картина была начата. Суриков сообщает брату ее точные размеры: 9 аршин (длины) и 4 (ширины). Кроме того, к очередной выставке он подготовил «небольшой этюд, давно начатый, – русская старинная девушка в нашем прабабушкином голубом шугае. Вышло ладно». Видимо, это тот самый, который в каталоге Двадцатой выставки передвижников назывался Историческим этюдом. Помимо него на той же выставке Суриков экспонировал еще Портрет г-жи N.

В 1892 году летом Суриков снова жил в Сибири. На этот раз он задержался в Тобольске. «Пишу этюды в музее и татар здешних, и еще виды Иртыша… Время у меня здесь проходит с пользою… Дня через два уезжаем в Самарово или Сургут, остяков в картину писать… более 3 или 4 дней там жить не думаю. А потом скорее к вам, дорогие мои! Мы ужасно соскучились по вас. Что делать! Этюды нужны».

Однако он недолго пробыл у матери и скоро уехал на поиски материалов, на этот раз в Минусинский округ. В Минусине он надеялся подробно осмотреть знаменитый, собранный краеведом Н. Мартьяновым музей, богатый доисторическими сибирскими древностями и этнографическими экспонатами. Потом Суриков жил за Узун-Джулом, где написал много этюдов татар.

В Москве Сурикову в интересах работы пришлось переменить квартиру на большую. В декабре 1892 года художник на короткое время оторвался от Ермака, чтобы подготовить к выставке Исцеление слепорожденного. Но уже в начале 1894 года он сообщает брату: «Теперь я опять принялся за Ермака… Радуюсь, что много этюдов для него написал». Одновременно Суриков ревностно изучал исторические материалы: «Кунгурскую летопись» и историю донских казаков. «Мы, сибирские казаки, – писал он брату в апреле 1893 года, – происходим от них; потом уральские и гребенские. Читаю, а душа так и радуется, что мы с тобою роду хорошего». Очевидно, руководствуясь этими историческими трудами и материалами, Суриков летом 1893 года решает отправиться на Дон, к казакам. Поездка вполне оправдала его ожидания. «Мы проживаем теперь, – уведомляет он брата 4 июня, – в станице Раздорской – на Дону. Тут я думаю найти некоторые лица для картины. Отсюда, говорят, вышел Ермак и пошел на Волгу и Сибирь… Написал два лица казачьи, очень характерные, и лодку большую казачью. Завтра будет войсковой станичный круг. Посмотрю там, что пригодится». На Дону были выполнены этюды для Ермака и его есаулов, которые художник использовал потом в картине. Верность типов Суриков проверял в Москве, приглашая к себе в мастерскую казаков, и казаки признавали их за своих. Весной 1894 года была написана почти вся казачья сторона, и художник уже оканчивал некоторые фигуры правой части картины.

Многие художники смотрели «Ермака» еще незаконченным и говорили Сурикову, что это лучшая его картина.

Летом 1894 года Суриков собирал материалы в Сибири, где сделал этюд для гребца с ссыльного полтавского казака, крепкого человека с мускулистыми руками. Это – фигура в глубине полотна, на носу второй лодки, но очень заметная. Особенно много материалов в том же году Суриков собрал для татарской стороны картины. В окрестностях озера Шира им были написаны этюды хакасов (местных качинских татар). Работа приближалась к концу. Вернувшись в Москву, Суриков перебрался на другую, меньшую квартиру и перевез картину в Исторический музей. Теперь она получила надлежащие условия освещения, и ее можно было смотреть издали, чего не позволяла тесная для такого огромного полотна квартира художника. Нестеров увидел законченную картину одним из первых. «Я пошел в Исторический музей, – вспоминал он,- где тогда устроился Василий Иванович в одном из запасных неконченных зал, отгородив себя досчатой дверью, которая замыкалась им на большой висячий замок. Стучусь в досчатую дверь. – «Войдите». – Вхожу и вижу что-то длинное, узкое… Меня направляет Василий Иванович в угол, и, когда место найдено, – мне разрешается смотреть. Сам стоит слева, замер, ни слова, ни звука. Смотрю долго, переживаю событие со всем вниманием и полнотой чувства, мне доступной; чувствую слева, что делается сейчас с автором, положившим душу, талант и годы на создание того, что сейчас передо мной развернулось со всей силой грозного момента, – чувствую, что с каждой минутой я больше и больше приобщаюсь, становлюсь если не участником, то свидетелем огромной человеческой драмы, бойни не на живот, а на смерть, именуемой Покорение Сибири…

Минуя живопись, показавшуюся мне с первого момента крепкой, густой, звучной, захваченной из существа действия, вытекающей из необходимости, я прежде всего вижу саму драму, в которой люди во имя чего-то бьют друг друга, отдают свою жизнь за что-то им дорогое, заветное. Суровая природа усугубляет суровые деяния. Вглядываюсь, вижу Ермака. Вон он там, на втором, на третьем плане; его воля – непреклонная воля, воля не момента, а неизбежности, «рока» над обреченной людской стаей…

Чем больше я смотрел на Ермака, тем значительней он мне казался как в живописи, так и по трагическому смыслу своему. Он охватывал все мои душевные силы, отвечал на все чувства… Повеселел мой Василий Иванович, покоривший эту тему, и начал сам говорить, как говорил бы Ермак – покоритель Сибири».

В Ермаке Суриков поднялся на необычайную даже для него высоту исторического прозрения. Недаром он утверждал, что композиция картины, то есть расстановка движущихся сил, была им продумана и решена до того, как он ознакомился с летописным изложением события. «А я ведь летописи и не читал. Она (картина) сама мне так представилась: две стихии встречаются. А когда я, потом уж, Кунгурскую летопись начал читать, вижу, совсем, как у меня. Совсем похоже. Кучум ведь на горе стоял. Там у меня скачущие».

Покорение Сибири Ермаком было событием чрезвычайного исторического значения. Неверно рассматривать этот факт как стремление Московского государства расширить свои владения и подчинить народы и племена, населявшие Сибирь. Это была борьба прежде всего с Кучумом, который властвовал грабежами и разбоями и, собрав пеструю многоплеменную армию, уже дошел до Урала, угрожая Поволжью и другим исконным русским землям. Таким образом, поход Ермака, по существу, носил оборонительный характер.

Но Суриков не только показал борьбу этих двух стихий: он раскрыл их характер, правдиво и с предельной ясностью представил суть и значение исторического события. Зритель перед картиной стоит пораженный не только тем, что перед ним кипит страшная битва, но и тем, что воочию перед ним происходит столкновение исторических сил, совершается великое событие, предопределенное всем ходом русской истории и в свою очередь определившее дальнейший ее путь. В «Ермаке» черты народного характера Суриков возвел до степени эпического величия. Работая с натуры над лицами хакасов и остяков, художник сделал удивительное открытие: «Пусть нос курносый, пусть скулы, – а все сгармонировано. Это вот и есть то, что греки дали, – сущность красоты. Греческую красоту можно и в остяке найти». Сурикову и здесь не изменила высокая объективность художника.

Поражает сила творческого воображения Сурикова. В самых ранних композиционных эскизах уже дана не только общая расстановка масс, но и характеры большинства фигур в их движениях и поворотах, так что дальнейшая, годами осуществлявшаяся этюдная работа с подходящей натуры была постепенным заполнением ранее определившихся контуров. Суриков заранее знал, что нужно ему искать в натуре.

Как и в «Боярыне Морозовой», существо композиции «Ермака» – в движении. Но здесь движение еще сложнее и труднее для изображения, чем в Морозовой. Казачья флотилия движется навстречу туземному войску, но каждый отдельный казак дан в спокойном состоянии. На лицах нет и следа заботы о себе, тем менее – боязни; но нет и показного героизма. Спокойно, без всякой суеты и торопливости они делают свое дело.

Противоположны казакам неистовые лица и резкие движения туземцев, прижатых к подножию берега. Тревогу и смятение в их лагере подчеркивает своим разорванным силуэтом конница наверху горы.

Удивительно строен и совершенен колорит картины. Истоки его искал Суриков в сибирской природе. Пейзажные этюды сопутствовали всей работе над картиной. Но колористический строй ее решался еще эскизами. В немногих красках Суриков синтезировал свои бесчисленные наблюдения. Число красок ограничено, они суровы и мужественны. Их могучая гармония пронизывает всю картину.

писал по поводу Ермака: «Впечатление от картины так неожиданно и могуче, что даже не приходит на ум разбирать эту копошащуюся массу со стороны техники, красок, рисунка. Все это уходит, как никчемное: и зритель ошеломлен этой невидальщиной. Воображение его потрясено, и чем дальше, тем подвижнее становится живая каша существ, давящих друг друга…».

Когда смотришь на Ермака, и особенно на левую часть картины, то трудно отделаться от впечатления, что это рельеф, изваянный мудрой и могучей рукой скульптора, рельеф, освещенный скользнувшим лучом света, который заставил сильными линиями выступить самые резкие, самые острые грани формы. Опять на память приходит Тинторетто с его манерой строить форму светом, обнаруживая ее страстную, беспокойную энергию в каждом ракурсе, в каждом смелом сочленении.

За последние два десятилетия жизни Суриков написал ряд портретов близких ему людей и сделал множество эскизов исторических композиций. Закончены же были только две исторические картины: «Переход Суворова через Альпы» (1899, Русский музей) и «Степан Разин» (1906, Русский музей). Первая представляет собой до некоторой степени вариант Ермака. Это то же изображение русского воинства, но не перед лицом противника, а в условиях природы, почти непреодолимых. После героев Ермака Сурикова увлекли суворовские богатыри, по зову полководца бесстрашно низвергающиеся в пропасть.