Василий Иванович Суриков (биография) (стр. 4 )

Суриков сам был в Швейцарии, на местах исторического перехода. Вот как он писал о своей работе: «Верхние тихо едут, средние поскорее, а нижние совсем летят вниз. Эту гамму выискать надо было. Около Интерлакена сам по снегу скатывался с гор, проверял. Сперва тихо едешь, под ногами снег кучами сгребается. Потом – прямо летишь, дух перехватывает».

Труднее всего Сурикову далась его последняя картина – «Степан Разин». Разин – вождь крестьянского движения, могучий, мужественный, человек огромной воли, объединивший многочисленные отряды восставшего казачества и крестьян, совершавший смелые походы в низовья Волги, по Каспийскому морю.

Интересно, что в самом первом эскизе Степана Разина Суриков думал изобразить атамана и его возлюбленную – персидскую княжну, показать в Разине победу идеи над личным чувством. Таким образом, в этом первом эскизе картины усматривается как бы возврат к трагической теме Стрельцов. Эскиз этот помечен 1887 годом. Он очень красив и декоративен по замыслу. Паруса казацких стругов, как крылья гигантских птиц, почти закрывают небо. Лодки и человеческие фигуры намечены с большой энергией. Но от этого эскиза художник быстро отошел, считая, очевидно, что легендарный романтический эпизод с утоплением персидской княжны в Волге не позволяет сосредоточить внимание на том, что было в нем, с точки зрения художника, самым значительным. А значительна в Разине была бунтарская мысль, мысль действенная и, несокрушимая решительность.

В окончательном варианте картины Степан Разин изображен в огромном струге, перед ним – музыканты. Дальше открываются бескрайние волжские просторы. Взмахи весел буравят воду. Золотистый свет струится с вечернего неба. Лица гребцов-казаков мужественны и красивы, особенно – молодого, с раскрытым воротом, изображенного почти в профиль. Но все они еще далеки от тех важных дум, которыми захвачен Степан. О чем они? Вряд ли о себе и своей судьбе. Эти думы значительны, великие думы атамана. Выражение лица Разина составляло главную заботу художника. Когда картина была выставлена, Суриков и на выставке переписывал его лицо. Однажды, закончив работу, он сказал знакомому художнику: «Сегодня я лоб писал Степану, правда, теперь гораздо больше думы в нем?»

Бросается в глаза сходство лица Степана с одним из последних автопортретов художника. Суриков нечто от самого себя вкладывал в образ Разина. Подобно легендарному атаману, своей великой думой Суриков объемлет исторические судьбы своего народа, безгранично верит в его духовные силы, страдает вместе с ним. «Степан Разин» – последнее большое историческое полотно Сурикова.

Особое место в творчестве Сурикова занимают портреты. Это, как правило, изображения своих близких, либо чем-то заинтересовавших его людей; этюды, связанные с поисками определенного образа для картин. Таковы Сибирская красавица. «Портрет Екатерины Александровны Рачковской» (1891), «Портрет Александры Ивановны Емельяновой» (1902). Написанные с конкретной натуры, они не воспринимаются просто как портреты. Художник увидел в них нечто общее и большее – русскую народную красоту.

В то время как картины художника являлись плодом чрезвычайно длительного, сложного процесса, поглощавшего все его силы, портреты возникали в моменты отдыха или шли параллельно с работами на большие темы. И близость к человеку вела не столько к возвеличиванию и украшению модели, сколько обусловливала правдивость образа. Портреты Сурикова, в том числе и автопортреты, положительно поражают своей обыденностью. Все они будто написаны для тесного семейного и дружеского круга.

Суриков никогда не брал заказов на портреты. Но он часто отправлялся от портретного образа в своей дальнейшей, чисто творческой работе. Так, рассказывая об «Утре стрелецкой казни», он вспоминал Кузьму-могильщика с Ваганьковского кладбища, своего дядю Торгошина; говоря о картине Меншиков в Берёзове, думал о мрачном вдовце учителе Невенгловском, одиноко доживавшем свою жизнь, о своей хрупкой, болезненной жене. Раскрывал художник и происхождение многих персонажей Боярыни Морозовой, и прежде всего самой Морозовой. Но какая бездна отделяет эти окончательные образы от первоначальных зарисовок. Однако целый ряд суриковских портретов не имел такого служебного значения, их художник не включал в свою работу над картиной. Таковы акварельный портрет ; портрет , друга Сурикова, гитариста; безвестный, страдающий Человек с больной рукой; портрет доктора , с трудом мирящегося с наступающей старостью (чего стоят эти руки, обезображенные вздувшимися венами!). Таков и чудесный портрет молодой девушки, в белом платье из полупрозрачной материи, с удивительно чистым профилем, подчеркнутым мягкой линией. Он может служить, как и весь ее облик, образцом национальной красоты. Если для мужских портретов Суриков чаще брал сумрачную синеватую гамму, а лица и руки писал охрой, то в портрете девушки чистота и обаяние молодости выражены нежным цветом румяного лица; сквозь тонкую ткань словно видишь молодую здоровую кожу. Золотистый фон связывает воедино эту гамму красок.

«Женское царство» в последний раз стало предметом живописных образов в картине «Посещение царевной женского монастыря» (Третьяковская галерея). Суриков работал над картиной особенно усердно в 1898 году, но выставил ее только в 1912 году. Эта картина по содержанию своему скорее историко-бытовая, чем чисто историческая, подобная творчеству С. Иванова и А. Рябушкина.

В центральном образе Суриков вновь воплотил идеал русской красоты, еще не тронутой жизнью, преисполненной искренней веры и нравственной чистоты. Расступившиеся перед ней и склонившиеся в глубоком поклоне монахини, измученные житейским, страдающие или сумевшие умертвить в себе человеческие чувства, – образуют сильный контраст с обликом царевны.

В 1911 году Суриков обратился мыслями к другому вождю крестьянского восстания – Емельяну Пугачёву, исполнив рисунок, изображающий Пугачёва в клетке. По-видимому, этот эскиз является единственным. Можно думать, что сам художник был им удовлетворен не менее, чем лицом Разина. Действительно, голова Пугачёва, при всей своей эскизности, обладает огромной эмоциональной выразительностью. Поистине потрясающа сила его прожигающего взгляда. Пугачёв глядит на зрителя из-за крепкой железной решетки, обращаясь ко всем, кто на воле, у кого не скованы руки, кто может встать на борьбу за счастье народа.

В наследии художника остались и многочисленные эскизы на чисто исторические темы, но ни один из них не превратился в картину.

Лето 1915 года Василий Иванович провел на юге, в Крыму. Он много загорал, подымался в горы. Такие нагрузки оказались слишком тяжелыми для его больного сердца. 6 марта 1916 года Сурикова не стало.

Суриков был художником редкого таланта. Он умел предвидеть, постигать, проникая сквозь завесу столетий. Мастер учился и по стенам кремлей, и по книгам. Он встречал своих будущих героев на улицах, и одновременно они являлись ему в мечтах и снах. Художник давал всякому явлению новую жизнь в искусстве, воплощая это явление в цвете, композиции, ритме.

  Детство Сурикова

Суриков был рождён что бы рисовать

Василий Иванович Суриков-величайший русский исторический живописец. Он подлинно народный художник в таком же смысле, как Пушкин-народный поэт и Глинка - народный композитор. Истинные творцы русской национальной культуры, они В своем искусстве воплотили самые главные, самые драгоценные черты народного характера. Суриков создал произведения живописи такого же всеобъемлющего национального значения, как Пушкин в поэзии и Глинка в музыке.

Исторические полотна Сурикова производят неотразимое впечатление на зрителя, несмотря на то, что были созданы много десятилетий назад.

История жизни и творческого развития Сурикова представляет огромный интерес, так как позволяет глубже понять творческие замыслы художника и глубже подойти к самой сердцевине его произведений. «В Сибири народ другой, чем в России: вольный, смелый. И край-то, какой у нас... к югу тайга, а к северу холмы, глинистые—розово-красные. И Красноярск— отсюда имя; про нас говорят: «Краснояры сердцем яры»— говорил Суриков.

Василий Иванович Суриков родился в 1848 году в сибирском городе Красноярске. Старинный казачий род Сурикова происходит с Дона. Там, среди населения станиц Урюпинской и Усть-Медведицкой, еще совсем недавно встречалась фамилия Суриковых. В середине XVI века с Дона, с казачьим войском Ермака, предки Сурикова пошли на завоевание Сибири; под знаменами Ермака они сражались с полчищами Кучума, а потом осели на новых землях на постоянное жительство. В истории Красноярска неоднократно упоминается фамилия Суриковых. Предков Сурикова считают одними из основателей города. Они участвовали в знаменитом бунте против царского воеводы Дурново, которого казаки и татары, жестоко избив, изгнали из Красноярска. В честь деда Сурикова, казачьего атамана, один из островов на Енисее назван Атаманским.

Художник гордился казачьим происхождением, любил рассказывать о своих смелых и вольнолюбивых предках и не без внутренней гордости отмечал в себе самом и в своих близких черты независимого казачьего характера.

В середине XIX века казаки «большого полка», как именовалось потомство войск Ермака, начали приписываться: кто в городе-к мещанскому сословию, кто в деревне-к крестьянству. Отец художника поступил на гражданскую службу.

Прасковья Федоровна Сурикова, мать художника, также происходила из старинной казачьей семьи Торгошиных, именем которых называлась целая станица на Енисее, против Красноярска.

Семья Суриковых жила небогато. Был у них свой небольшой деревянный дом, выстроенный в тридцатых годах взамен старого, сгоревшего во время большого пожара, истребившего значительную часть деревянных построек города. В этом доме и родился Василий Иванович Суриков.

Детство оставило в душе художника неизгладимые впечатления. Память его навсегда сохранила, словно выкованные могучей рукой из какого-то драгоценного материала, человеческие образы.

«Первое, что у меня в памяти осталось, — рассказывал он, — это наши поездки зимой в Торгошинскую станицу... Торгошины были торговыми казаками — извоз держали, чай с китайской границы возили от Иркутска до Томска, но торговлей не занимались. Жили по ту сторону Енисея — перед тайгой. Старики неделеные жили. Семья была богатая. Старый дом помню. Двор мощеный был. У нас тесаными бревнами дворы мостят. Там самый воздух казался старинным. И иконы старые, и костюмы. И сестры мои двоюродные — девушки совсем такие, как в былинах поется про двенадцать сестер. В девушках была красота особенная: древняя, русская. Сами крепкие, сильные. Волосы чудные. Все здоровьем дышало».