Проблема идейно-тематического и сюжетного единства цикла «Петербургских повестей»
Среди произведений Гоголя, появившихся в 1830-е годы, выделяются пять его повестей, которые принято называть петербургскими. Повести эти были опубликованы в разное время. Первая редакция «Портрета», «Невский проспект» и «Записки сумасшедшего» появились в 135 году в гоголевском сборнике «Арабески». «Нос» был впервые напечатан несколько позже, в третьем томе пушкинского журнала «Современник» за 1836 год. Вторая редакция «Портрета» публикуется в том же «Современнике» почти шесть лет спустя, в 142 году. И наконец, в первом собрании сочинений Гоголя, вышедшем также в 142 году, появляется «Шинель».
Гоголь никогда не объединял эти повести в особый цикл наподобие «Вечеров на хуторе близ Диканьки» или «Миргорода». Тем не менее понятие «цикл» издавна применяется к ним читателями и критикой. Это осознано прочно и закреплено всей историей русской культуры: петербургские повести Гоголя вошли в неё именно как целое.
Пять вещей составили цикл петербургских повестей. Они разнообразны по своему содержанию и отчасти даже – стилевой манере. Но вместе с тем, пять разновременных и как будто бы вполне самостоятельных произведений связаны ясно выраженным внутренним единством. Идейная проблематика, характеры героев, существенные черты поэтического своеобразия гоголевского видения мира – это все создает ощущение общности, объединяющей пять произведений в целостный и стройный художественный цикл.
Как же может открыться читателю смысл написанного Гоголе? Может быть, смысл этот проясняют сами рассказанные в повестях истории? Но ведь реальное событийное зерно почти каждой из них сводится к несложному бытовому происшествию. Неужели история об украденной у чиновника шинели или о высеченном пьяными ремесленниками офицере сами по себе способны обеспечить гоголевским повестям возможность жить в веках? Вряд ли. Так не кроется ли секрет бессмертия этих повестей в том, как они рассказаны , то есть не обусловлена ли их духовная сила прежде всего той формой, которую придал им автор? Пожалуй, как раз на это намекал Достоевский, когда писал, что Гоголь «из пропавшей у чиновника шинели сделал нам ужасную трагедию»1.
Отсюда вытекает необходимость присмотреться к форме петербургских повестей как можно более внимательно. Важно, чтобы в поле нашего зрения оказалось своеобразие творческой манеры Гоголя, определяющее её отличия от всех других.
«Тина мелочей, опутавших нашу жизнь», «раздробление характеров», пошлое в повседневности, «дрязг жизни» - вот на что были по преимуществу направлены художественные созерцания , над чем чаще всего он задумывался и скорбел и что наполняло его душу чувствами мизантропии, тяготы существования в обществе. Среди людей(с.357)2.
Одна из характерных примет гоголевской поэтики состоит в том, что о серьезном писатель любит говорить как бы невзначай, шутя, юмором и иронией словно желая снизить важность предмета. На этом приеме основаны и повести петербургского цикла.
Ядро цикла, точка пересечения многих художественных мотивов – образ Петербурга.
Американский критик Д. Фэнгер заметил, что у город представляет «не столько географическое, политические или эстетическое понятие, сколько определенную атмосферу». У Гоголя «мы находим ярко выраженную ненависть к Петербургу». У в городской жизни нет никакого, даже самого приблизительного идеала. Вот почему, по мнению критика, в этой атмосфере «могут торжествовать только пошляки и самодовольные типы, вроде поручика Пирогова или майора Ковалева, но даже они иногда попадают в конфузные ситуации»3.
Замечено, что Гоголь словно не видит царственного величия Петербурга. Взгляд автора петербургских повестей прикован к миру невзрачных закоулков, убогих наемных квартир, закопчённых мастерских. Если и появляются в поле зрения героев дворцы, гранитные тротуары, светские салоны и бальные залы, то лишь для того, чтобы создать контраст, обостряющий восприятие картин житейского убожества.
Это город, где «кроме фонаря все дышит обманом» («Невский проспект»), в котором разыгрывается драма одаренного художника, ставшего жертвой страсти к наживе («Портрет»). В этом страшном, безумном городе происходят удивительные происшествия с чиновником Ковалевым («Нос») и Поприщиным («Записки сумасшедшего»), здесь нет житья бедному, честному человеку («Шинель»). Герои Гоголя сходят с ума или погибают в неравном единоборстве с жестокими условиями действительности. Нормальные отношения между людьми искажены, справедливость попрана, красота загублена, любовь осквернена.
Город соединяет людей самых разных и приводит их в соприкосновение. Город – это водоворот и вихрь, мешающий все со всем. Нигде человек не чувствует себя одновременно столь связанным с другими и столь отъединенным, как в городе. Вот именно это противоречие схвачено описанием Невского проспекта, открывающим одноимённую повесть и весь цикл.
Очень резко отчужденность подчеркнута тем, что в каждой из петербургских повестей есть герой, к которому можно отнести гоголевское определение «существо вне гражданства столицы». Прежде всего – это тип художника, представленный в «Невском проспекте» Пискаревым. «Этот молодой человек принадлежал к тому классу, который составляет у нас довольно странное явление и столько же принадлежит к гражданам Петербурга, столько лицо, являющееся нам в сновидении, принадлежит к существенному миру».
Художник – это традиционно возвышенный персонаж, противостоящий окружающей пошлости и мелочности. продолжил антитезу, но на свой лад. «По верному определению Аполлона Григорьева, «он свел с ходуль и возвратил в простую действительность этот тип, доверенный до крайности смешного повестями тридцатых годов»4.
Художник обычно неистовствовал, произносил высокопарные тирады, впадал в мелодраматические эффекты, и все это изображалось вполне серьезно.
У Гоголя же: «Это большею частью добрый, кроткий народ, застенчивый, беспечный, любящий тихо свое искусство, пьющий чай с двумя приятелями своими в маленькой комнате, скромно толкующий о любимом предмете и вовсе небрегущий об излишнем». И при этом в Пискареве сохраняется высокая настроенность, которая и приводит его к трагической гибели.
Белинский сказал: «в повестях, помещенных в «Арабесках», Гоголь от веселого комизма переходит к «юмору», который у него состоит в противоположности созерцания истинной жизни, в противоположности идеала жизни – с действительностью жизни. И потому его юмор смешит уже только простаков или детей: люди, заглянувшие вглубь жизни, смотрят на его картины с грустным раздумьем, с тяжкою тоскою»5.
Гоголь использует прием «косвенной» речи. Но в петербургских повестях этот прием сатирической речи, манере язвительного восхищения еще тоньше, изысканнее, чем в повести об Иване Ивановиче и Иване Никифоровиче.
«Все, что вы не встретите на Невском проспекте, все исполнено приличия… Бакенбарды, единственные, пропущенные с необыкновенным и изумительным искусством под воротник, … усы чудные, никаким пером, никакою кистью не изобразимые, … тоненькие, узенькие талии, никак не толще бутылочной шейки… А какие встретите вы дамские рукава на Невском проспекте!... Один показывает щегольской сюртук с лучшим бобром, другой – греческий прекрасный нос, третий несет превосходные бакенбарды, четвертая – пару хорошеньких глазок и удивительную шляпку, пятый – перстень с талисманом на щегольском мизинце, шестая – ножку в очаровательном башмачке, седьмой – галстук, возбуждающий удивление, осьмой – усы, повергающие в удивление».
Здесь Гоголь использовал прием «овеществления» людей, их характеристики даны только по внешним признакам.
Тут совсем не ценится человек, потому что здесь и понятия не имеют о человеке. Здесь ценятся лишь сюртуки, бакенбарды, перстни, потому что по ним определяется все в обществе. «Не верьте благообразию этого Невского проспекта, не верьте и всем другим его обличиям, обольщениям, не верьте и той красоте, которою он хочет прельстить вас по вечерам! Вечерами фонари «дают всему какой-то заманчивый, чудесный свет». Наивный простак, доверчивый художник Пискарев! Он поверил ложной красоте, он бросился искать – что? – самое Красоту! – в миражах Невского проспекта и … столкнулся с ужасом пошлости, с невообразимым его уродством, которое проникнулось красотою. Он забыл – или не знал! – что здесь… все ненастоящее, здесь даже и красота – пошлая, потому что она продается, как вещь, на ряду с другими вещами»6.
Тема гибели художника Пискарева трагична. Это – впервые прозвучавшая гоголевская тема краха иллюзий при столкновении с реальностью, гибели мечты «под тяжестью земности». « Тема осложнена вариантом своего проявления : это столкновение мечты, присущей искусству,- мечты о поэтической действительности,- с реальной низменной действительностью. От имени самого искусства, ищущего и утверждающего красоту в жизни, автор выражает скорбь о гибнущей красоте в мире купли-продажи. Если убито то, во имя чего я живу – красота, то зачем мне, художнику, жить?»7 Вот трагическая тема Пискарева, причина его безумия и гибели.
Трагическое неустройство жизни – главная тема петербургских повестей. И в каждой из них дан свой вариант этой темы.
Если сравнить художественную структуру петербургских повестей, то мы увидим, что в основе сюжета лежит необыкновенная история, чрезвычайное происшествие. У человека пропал нос, у другого сняли новую шинель, приобрести которую он дерзновенно мечтал всю жизнь, третий – случайно купил портрет, ставший причиной величайших несчастий для его обладателя, и т. д. В каждой повести происходит психологический взрыв. Под влиянием необъяснимых обстоятельств, похожих на случайности, круто ломается жизнь человека.
В петербургских повестях ясно выступает тот двойной угол зрения, который заключается в сопоставлении мнимого и реального, кажущегося и действительного, истинного и ложного, Использование этого способа изображения жизни дало возможность очень рельефно показать подлинный оюлик людей, социальных явлений.
« Отличительную черту петербургских повестей составляет использование фантастики в целях реалистического анализа жизни. С особым блеском писатель осуществил это в «Носе» - произведении поистине великолепном. Важную функцию выполняет фантастика и в «Шинели», являясь действенным и … незаменимым средством раскрытия определенных сторон действительности»8.
Ход поэтической мысли повести «Нос» уже намечен «Невским проспектом» и во внешнем рисунке и во внутреннем содержании. Как мы помним, в «Невском проспекте» была пародийная перекличка с фантастикой «гофманиады» - недаром Гофман собирался отрезать нос Шиллеру – « то ли для того, чтобы… урезать романтическую фантастику, то ли, наоборот, для того, чтобы «ободрить» ее такой необычайной операцией : во всяком случае это было шутливым снижением гротескной поэтики романтизма. Такое снижение есть и в повести «Нос». Во внутреннем же плане ход художественной мысли «Носа» был намечен в «Невском проспекте» той выставкой самодовольной пошлости, которая состоит из « экспонатов, подчеркивающих отсутствие реальной ценности человека, подмененной внешними признаками… Внешние признаки служат основанием для важничанья, чванства, задирания носа. Так возникает у сатирика образ носа как наиболее «заостренного» выражения всего того, что дает возможность «возвышения» над другими, будучи совершенно бессмысленным и нелепым само по себе. Эта мысль возникает вместе с другой, озорной и «экспериментаторской»: а, что если лишить самодовольную пошлость того, чем она важничает, - самой возможности задирания носа?»9
Поэтическая прелесть повести «Нос» создается именно необычайной остротой фантастики в общем точном бытовом рисунке. Это усиливает комизм : чем реальнее та или другая деталь, тем она комичнее, так как в ее реальности с особенной остротой проявляется ее противоположность : диковенейшая фантастика.
По своему жанру повесть «Нос» представляет сатирический гротеск, в котором писатель, используя фантастику, создал блистательные художественные обобщения.
В «Носе» писательв особо сатирическом плане показал, как изменение внешнего облика, «исчезновение одной из его «деталей», мгновенно превращает героя из павы в ворону»10.
Используя жанр сатирического гротеска, насыщал его большим общественным содержанием. Весьма существенно то близкое соприкосновение между повестями «Нос» и «Невский проспект», которое обнаруживается в обрисовке образов Ковалева и Пирогова – пустых, ничтожных людей, объятых жаждой «возвышения», погруженных в заботы о карьере. Писатель развенчивал «тот культ чина, который составлял неотъемлемую особенность социальной жизни эпохи»11.
В «Носе» изображение бюрократов, гражданской и военной знати приобретает сатирическую заостренность.
«В деталях стилистики развита и постоянная гоголевская тема внутренней незначительности всех этих значительных лиц : « Нужно знать, что одно значительное лицо недавно сделался значительным лицом, а до того времени он был незначительным лицом. Впрочем, место его и теперь не почиталось значительным в сравнении с другими еще значительнейшими. Но всегда найдется такой круг людей, для которых незначительное в глазах прочих есть уже значительное. Впрочем, он старался усилить значительность многими другими средствами, именно : зевал, чтобы низшие чиновники встречали его еще на лестнице, когда он приходил в должность; чтобы к нему являться прямо никто не смел» и т. д.»12.
В самой игре сопоставлениями понятий значительное и незначительное подчеркнута условность, относительность этих понятий: то, что считается значительным одними, является незначительным для других; указание же на то, что «значительное лицо» еще недавно был «незначительным лицом», подчеркивает внешний характер его значительности и тем самым легкую возможность его возвращения к незначительности, его полную незначительность самого по себе. Перед нами все те же носы!
Профессор Итикава Кикуя, восхищавшийся современностью гоголевской повести, говорил :»Мне кажется, если на место носа подставить титул или социальный статус, то становится понятным, что хотел сказать писатель… «Нос» написан сто с лишним лет назад, а его содержание удивительно современно».
Развенчание чиномании тесно соединяется у Гоголя с широким живописанием характеров, жизни господствующих слоев общества, с изображением судеб приниженных, обездоленных людей. Образ «маленького» человека в его взаимоотношениях с миром власть имущих писатель замечательно нарисовал в «Записках сумасшедшего».
Эта повесть развивает тему краха иллюзий, гибели мечтаний. Сама история душевной болезни, развернутая в повести, есть вместе с тем история гибели иллюзий. Комическое здесь связано с «нелепицами, несвязицами» мышления психически заболевшего человека. Вместе с тем сквозь призму больного сознания в самих этих нелепостях возникает уничтожающий сатирический образ той реальной действительности, которая послужила причиной душевной болезни, причиной краха иллюзий.
«Маленький» человек у нередко склонен порисоваться, вообразить себя управляющим департаментом, испанским королем и пр. Это не случайно, ибо только в своих иллюзиях он может на время избавиться от комплекса социальной и психологической неполноценности. Мотив гротескного, фантасмагорического превращения жалкого чиновника в сверхчеловека, жаждущего мщения за свою приниженность и забитость, прозвучит позднее в творчестве – продолжателя гоголевских традиций.
Весь цикл повестей представляет собой как бы вопль негодования против трагической неустроенности жизни, против всех тех, кто ее опошлил, обесчеловечил, сделал невыносимой.
«Гоголь раньше Чаплина поведал миру историю «маленького» человека,- заявил американский писатель В. Сароян. – «Маленького» человека принижают, это бедный человек. Но если написать историю этого бедного человека, то он уже перестанет быть «маленьким». Гоголь написал его историю, Он возвеличил его»13.
В историю литературы Гоголь вошел как художник, исследовавший проблему трагического положения «маленького» человека, жалость и сочувствие к которому определили гуманистический пафос гоголевских произведений. За внешне незамысловатой историей Акакия Акакиевича Башмачкина и чиновника Поприщина писатель сумел увидеть трагизм человека в несправедливом обществе.
Тему «маленького» человека Гоголь развивает в « Шинели» как большую проблему общественной жизни. В образе Акакия Акакиевича писатель показал «существо никем не защищенное, никому не дорогое», олицетворяющее собой угнетенных и обездоленных людей, обреченных на нечеловеческое существование. Писатель выступает горячим защитником этих людей, чья жизнь полна лишений и страданий.
«Шинель» стала программным документом русского гуманизма. Повесть проникнута не только скорбью, но и гневом против того, что шинель – простая шинель с воротником из кошачьего меха – может стать вопросом жизни и смерти, стать судьбой человека.
Верный своей манере, писатель и эту повесть заканчивает шуткой. После того как «уже не было нигде слышно таких случаев, чтобы сдергивали с кого шинели», все же «многие деятельные и заботливые люди никак не хотели успокоиться… Один коломенский будочник видел собственными глазами, как показалось из-за одного дома привидение; но, будучи по природе своей несколько бессилен,… он не посмел остановить его, а так шел за ним в темноте до тех пор, пока наконец привидение вдруг оглянулось и, остановясь спросило: « Тебе чего хочется?» - и показало такой кулак, какого и у живых не найдешь. Будочник сказал : «Ничего», - да и поворотил тот же час назад. Привидение, однако же, было уже гораздо выше ростом, носило преогромные усы и, направив шаги, как казалось, к Обухову мосту, скрылось совершенно в ночной темноте».
Через многие произведения Гоголя проходит мысль о растлевающей власти денег. Стяжатель становится для него самой примечательной и ненавистной фигурой в обществе, где все покупается и продается. «Наш век давно уже приобрел скучную физиономию банкира»,- замечает Гоголь в «Портрете». Жаждой стяжания отравлены не только примитивные люди, она вторгается порой в душу хороших, талантливых людей и безжалостно губит их. Главное настроение «Портрета», его пафос, его фантастика связываются именно с ужасом перед непонятным сочетанием мертвенности и живучести того, что связано с властью денег, в тех фигурах, которые воплощают эту страсть.
С момента встречи Чарткова с необыкновенным портретом жизнь художника изменилась. Он превратился в модного живописца, приспособившегося к запросам и вкусам светской толпы. Жестокая и циничная власть чистогана уродует сознание и душу человека, калечит талант и губит искусство.
Петербургские повести и особенно «Шинель» оказали огромное влияние на развитие русской литературы. С суровой, беспощадной правдой отразил темные стороны действительности; снимая покров парадного благополучия и блеска, он показал социальное зло в его реальном облике; раскрывая глубинные процессы жизни, писатель создал ярчайшие образы. Всем этим писатель прокладывал пути критическому освещению действительности.
ЛИТЕРАТУРА :
Повести. М., «Правда», 1989.
Петербургские повести . Л., «Художественная литература», 1989.
Художественный мир Гоголя. М., «Просвещение», 1971.
Гений Гоголя. М., «Советская Россия», 1959.
Николай Гоголь ( Литературный путь. Величие писателя). М., «Современник», 1984.
«Повесть разнообразится чрезвычайно…». М., «Правда», 1989.
Художественные открытия русских писателей. М., «Просвещение», 1990.
1 Петербургские повести . с. 9
2 -Куликовский. Литературно-критические работы. Т.1. .
3 Художественные открытия русских писателей. С. 153
4 овесть разнообразится чрезвычайно… с.7.
5 Худ. Открытия рус. Писателей. С. 156.
6 Гений Гоголя. С. 178.
7 Гений Гоголя. С.178.
8 Николай Гоголь. С. 204.
9 Гений Гоголя. С. 200.
10 Николай Гоголь. С. 219.
11 Николай Гоголь. С. 221.
12 Гений Гоголя. С. 258.
13 Художественные открытия русских писателей. С. 150.
