: «историческая музыка эпохи». Февральская революция и этика: историко-литературный комментарий.
Виктор Михайлович Чернов, «философ, социолог, экономист, историк, критик, публицист, знаток литературы и поэзии, и сам немного поэт (его переводы из трудного Верхарна находили высокую оценку у специалистов), немного сатирик (революционный «раешник», который старая «Революционная Россия» печатала особыми листками, в значительной части был заполнен именно его стихами)…» - такую оценку дал ему , историк и политический деятель, до своей кончины – директор собранного им архива по истории революционного движения в России и проданного Гуверовскому институту войны, революции и мира при Стенфордском университете.
Родом из самарского Заволжья, из крестьян Пугачевского района, в детские годы Чернов познакомился с преданиями о временах Пугачева, имя которого было окружено ореолом мученичества за народное дело. Чернов со школьной скамьи в конце 1880-х гг. примкнул к революционному движению. Народники принимали социалистический идеал Запада и верили в самобытные пути к нему для России. В начале 1890-х гг. этой вере был положен конец (кризис народничества) – стало очевидно, что Россия миновать капиталистическую фазу развития не сможет.
С 1905-1907 гг. он много колесил по России; на первом съезде партии эсеров, в январе 1906 г., его председатель говорил о Чернове, как о «молодом гиганте», который вынес на своих плечах весь труд по разработке программы партии социалистов-революционеров (эсеров), которая была создана из народнических организаций и занимала одно из ведущих мест в системе российских политических партий; была наиболее многочисленной и самой влиятельной в левом секторе.
Эсеры были сторонниками демократического социализма: хозяйственной и политической демократии, которая должна была выражаться через представительство организованных производителей (профсоюзы), организованных потребителей (кооперативные союзы) и организованных граждан (демократическое государство ). Эсеры выступали за отмену частной собственности на землю и превращение ее в общенародное достояние без права купли-продажи. Земля должна будет перейти в управление центральных и местных органов народного самоуправления (от демократически организованных сельских и городских общин - до областных и центральных). Пользование землей должно было обеспечивать потребительную норму на основании приложения собственного труда, единоличного или в товариществе. Эта идея и аграрная программа эсеров была полностью заимствована большевиками, которые собственных программ (кроме программы борьбы за власть и превращения империалистической войны в войну гражданскую) не имели.
Поселение Чернова в Тамбове под гласным надзором полиции теснейшим образом связало его с крестьянством, он стал пионером в деле пропаганды в их среде, создал первое «крестьянское братство», тип организации, из которой выросли все «крестьянские союзы» эпохи революции 1905 г.
В Петроград в феврале 1917 г. он прибыл из эмиграции через Англию и Швецию. В 19 главе воспоминаний «Перед бурей» (Париж, 1953), опубликованных спустя год после его кончины, писал: «Всех треплет лихорадка: домой, домой! Множество долгих и нудных перипетий с разрешениями, визами - выездными, проездными и въездными. И, наконец, - узкий грузовой пароходик, пересекающий из «засекреченного» порта северной Шотландии, под эскортом двух миноносцев, бурное Северное море... Что ждет нас там? В Лондоне удается бросить первый взгляд в короткие информационные бюллетени первых дней революции…. Направо и налево - во всю длину платформы красные знамена с золотыми буквами лозунгов: «Земля и Воля», «В борьбе обретешь ты...», имена всевозможных отделов партии. Воинские части с ружьями «на караул». Гром военных оркестров, оглушительный гул приветствий, лозунгов, звуков «Марсельезы». Речи в зале приемов, речи перед толпой, речи с импровизированных платформ, с грузовиков, даже с площади бронированного автомобиля в разных местах площади, где ничего не было видно, кроме сплошного моря голов…
Я развертываю страницы петроградских и московских газет. Я ищу глубинных откликов событий, откликов, идущих из недр тогдашней России. Вот из села Давыдова, Моршанского уезда, Тамбовской губернии пишут о первом митинге: «На лицах всех присутствующих была написана радость, что они могут открыто говорить о том, о чем тайно думали много лет. Надежда на лучшее будущее светилась в глазах у каждого. Отрадно было видеть стариков, которые, внимательно выслушав ораторов, поняли, что прошли годы гнета, что можно поднять седую голову, которую они низко гнули много лет... Была почтена обнажением головы память борцов, погибших за свободу...»
Из деревни Бабеево, Московского уезда, сообщали, что на первое собрание «явились семь окружающих деревень»; причем одно из таких обществ к месту собрания подошло с красным флагом и с пением «Марсельезы». Добрую половину составляли женщины. Собрание бурными аплодисментами приветствовало закон Временного Правительства о прекращении продажи спиртных напитков... Из Житомирского, Буцкого и Нововолжского уездов сообщали, что «во время молебнов на площадях и в церквах многие плакали от радости, клялись работать, не покладая рук; крестьяне дер. Поповской, Ярославской губернии, собрали все портреты Романовых, вынесли их в поле и сожгли». И так со всех концов России. (С. 311-312).
«Историческая музыка эпохи», - вспоминал , - открытой февральскими днями, в наивной вере, в неомраченной еще цельности настроения, в дружном едином порыве, праздничном и светлом. Много было в февральской революции яркого. Но вряд ли можно найти в ней что-нибудь более трогательное, чем эта, переливающаяся через край переполненной радостью души народной струя почти религиозной веры в пришедшее обновление всей жизни. (С. 313-314).
По прибытии в Петроград он был избран товарищем председателя Петроградского Совета, а затем - Всероссийского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов.
В вопросе о самом главном вопросе – о войне и мире - лидеры эсеров были «убежденными оборонниками», полагая, что «разбив революционную Россию, центральные державы тем самым раздавят то зерно высших социальных достижений, которые в этой революции созревают», что они растопчут «зародыши новой социальной культуры», «чисто-демократической культуры и всех ее личных и общественных свобод». (С. 316)
В апреле 1917 г. в Петроград из эмиграции возвращается лидер партии РСДРП . По данным Чернова, «швейцарские и шведские друзья выхлопатывают Ленину у германского военного командования право проезда домой по вражеской территории в знаменитом «пломбированном вагоне». На Финляндском вокзале ему устраивают триумфальную встречу. Он еще не знает, что вслед за «одушевленной встречей последует обратная волна негодования, протеста, уличных шествий с плакатами «Ленина и компанию обратно в Германию!» (С. 317-318).
Одновременно с Черновым и тем же путем вернулся из Франции и , один из лидеров партии эсеров, министр внутренних дел 2-го коалиционного Временного правительства (создано 24 июля) – до отставки 2 сентября; в сентябре-октябре – председатель Временного совета Российской республики (предпарламента).
«Наша точка зрения была такова, - вспоминал Чернов, - пока основой государственного строя России не стало народовластие на базе всеобщего избирательного права, - преступно разобщать, преступно оставлять в стороне хотя бы одну из тех политических сил, … все они должны стать в единый фронт. Другое дело — на второй день после его осуществления. Тогда в порядке дня будет стоять другой вопрос: какие именно социальные достижения можно и должно реализовать через сообща завоеванное народовластие. По этому признаку произойдет радикальная перегруппировка всех сил, и пути вчерашних попутчиков могут разойтись резко и надолго». (С. 319).
В мае 1917 г. в Москве состоялся третий съезд партии эсеров, который задолго до большевистского Декрета о мире (II съезд Советов, 27 октября 1917 г.) принял резолюции о войне и мире: «Временное Революционное Правительство в основу своей международной политики положило выдвинутую российской демократией программу мира без аннексий и контрибуций с осуществлением права всех народов на самоопределение…, вопрос о спорных областях должен быть разрешен путем свободного и обставленного международными гарантиями опроса самого населения». В резолюции было и утопическое требование «путем международного соглашения» переложить «финансовые - как в отношении государств, так и в отношении частных хозяйств - последствия войны на господствующие классы всех стран, захваченных прямо или косвенно войной».
Съезд партии эсеров потребовал также, чтобы Временное Революционное Правительство «приняло меры к пересмотру и ликвидации всех тайных договоров, заключенных царским правительством с союзными державами и чтобы в своей дальнейшей международной политике оно руководилось исключительно интересами населения России и интересами демократии всего мира». Борьбу за мир предполагалось вести «в интересах самой борьбы за мир» а также «в интересах защиты русской революции и ее политических и социальных завоеваний от всяких посягательств как изнутри, так и извне». Армию следовало привести «в полную боевую готовность» «во имя осуществления задач русской революции и ее народной политики». (С. 325-327).
В апреле-мае 1917 г. партии эсеров и социал-демократов решили делегировать своих представителей в коалиционное Временное Правительство, председателем которого был кн. . Ему «пришлось стать в положение «объединяющей фигуры» тогда, когда правитель должен быть одновременно и народным трибуном», при этом он «не только не отвернулся от революции», но, напротив, «он понял и даже частично вобрал в себя ее пафос»; ему в этом помогла «наличность некоторого романтическо-славянофильского элемента в миросозерцании». Когда, под давлением Всероссийского Совета Крестьянских Депутатов и нашего партийного съезда, Чернов должен был войти в состав Временного Правительства в качестве министра земледелия, старые его члены, с князем Львовым во главе, «радостно» встретили его назначение. (С. 238-239).
Во всех государствах, втянутых в войну, население, прежде всего - промышленные рабочие - вынуждены переживать все ее тяготы. «Одна царская Россия ухитрялась не считаться с этой необходимостью и потому передала Временному Правительству страну, полную вопиющих неудовлетворенных потребностей». «А тут ко всему этому присоединилась еще одна беда, - подчеркивал Чернов, - уже в апреле было установлено, что война обходится государству в 54 миллиона рублей ежедневно и что к концу бюджетного года дефицит достигнет 40 миллиардов рублей».
Постепенный и «неудержимый» рост инфляции, рост стоимости жизни, во всех отраслях промышленности вызывали забастовки, они «грозили стать перманентными». Со своей стороны, «предприниматели вопияли о ненасытности рабочих, грозили локаутами и порой пробовали к ним переходить». В ответ росли протесты рабочих, связанные с накоплениями во всех отраслях индустрии и военных прибылях. В мае 1917 г. стало ясно, что назревает социальный конфликт, «взаимная ненависть обоих сторон разгоралась и предвещала пожар гражданской войны, которой никакими заклятиями никто остановить был бы не в силах».
В конце мая наиболее опасным был вопрос о забастовке железнодорожников, которая могла вызвать экономический коллапс. «Вопрос о заработной плате железнодорожников давно уже обстоятельно разбирался особой комиссией под председательством такого умеренного и не склонного созидать каких-либо трудностей правительству человека, как ». Комиссия выработала нормы оплаты на основе индексации цен, но и половины прожиточного минимума эта мера не обеспечивала. Правительство пошло по самому легкому пути: ужаснулось и отказало, мол, «да, всё это справедливо, но – невозможно». В Петрограде и Москве на железной дороге началась подготовка к забастовке.
Одновременно «множились закупки валюты и перевод капиталов заграницу; росла спекуляция, особенно в сфере международных сделок - по существу более или менее контрабандных: самые баснословные барыши получались в области торговых сношений между воюющими странами».
Правительство оказалось меж двух огней: «слева большевики травят «десять министров-капиталистов», требуя, чтобы мы от них «очистились», т. е. остались без союзников и скатились им прямо в пасть. Справа - заговорщики, монархисты, мечтающие о военном диктаторе, о генерале на белом коне».
Тщетно общий советский «трест мозгов» вырабатывал план «регулируемой смешанной экономики», разрабатывал законопроект о социализации земли и другие, с ним связанные. «Тот и другой пролежали под сукном вплоть до того времени, пока ими не завладели большевики, одно карикатурно исказив, а другое - доведя до абсурда, - и повернули их в бессмертную заслугу самим себе».
Личности председателя Временного Правительства, , Чернов уделил специальное внимание: не ему «было угнаться за лихорадочными темпами событий, а тем более - управлять ими. претерпевал революцию. У него не было кадетской догматичности, но не было и кадетского увертливого оппортунизма. Он был поэтому в эпоху революции часто левее кадетов и в общем беспомощнее их. Событиям он часто противопоставлял какое-то фаталистическое безволие, которое почему-то потом смешивали с некоторыми другими слабостями Временного Правительства и окрестили ее «керенщиной». Беспомощными оказались все правые партии: «наступление революции в России было катастрофой» для всех них; партия кадетов из самой левой легальной партии неожиданно для себя превратилась, благодаря исчезновению старых правых, в самую правую легальную партию.
Особым пунктом преткновения для них стал вопрос национального самоопределения «негосударственных национальностей» (Чернов) или «инородцев» (правительство Николая II). «Или законные права этих национальностей революцией будут признаны, и тогда Россия станет преобразовываться в свободный федеративный союз равных народов; или этого не будет, и тогда у «негосударственных национальностей» не будет иного выхода, кроме сепаратизма».
Партия кадетов, «со времен самодержавия привыкшая себя чувствовать и мыслить, как «государственная», глубоко централистическая партия», боролась против всякого шага по пути к децентрализации России, производимой по национальному признаку. «Для нее это было ослаблением государственного единства. Надо было выбрать: или союз с ищущими своей эмансипации «негосударственными» национальностями, и тогда разрыв с к.-д. партией; или сохранение коалиции с к.-д. партией, и тогда - отчуждение и вражда с украинцами, белорусами, национальностями прибалтийского края, Кавказа, Башкирии, Туркестана и т. д.»
Коалиционная власть стала невозможной, не было общего понимания ключевых вопросов революции. Чернов был уверен в необходимости «более однородной власти, с твердой крестьянско-рабочей, федералистической и пацифистской программой».
Керенского, - «единственного человека в составе первого Временного Правительства, который шел навстречу революции не упираясь, а с подлинным подъемом, энергией и искренним, хотя и несколько истерически-ходульным пафосом», - переставали воспринимать в качестве «надпартийного» «суперарбитра» (каким он себя считал). «Корниловский заговор» и последовавшее за ним восстание ставки против Временного Правительства привели к его падению вследствие «выхода из него сочувствующих Корнилову членов-кадетов». Остальных министров Керенский попросил подать прошения об отставке, чтобы дать ему полную свободу для наилучшей реконструкции кабинета. Таким образом, «в момент конфликта существовала лишь единоличная власть министра-президента, фактическая персональная диктатура. Но это была диктатура на холостом ходу и ее носитель, Керенский, в это время менее всего управлял событиями и страной». (С. 340).
Мятеж был подавлен. Пришли к решению сделать Временное Правительство «впредь до созыва Учредительного Собрания ответственным перед некоторым временным органом (предпарламентом), который должен быть создан из представителей организованных сил страны и не откладывать созыв Учредительного Собрания. До его созыва – «создать в конце сентября широкое полупредставительное учреждение, своеобразный «предпарламент» или Демократическое Совещание». Оно не выполнило предназначенной ему роли. «Предпарламент» остался лишь в качестве совещательного учреждения, «чем-то вроде Земских Соборов при самодержавии (по формуле «правительству - сила власти, земле - сила мнения»)».
С 20-х чисел сентября Чернов «отходит как от работы в Предпарламенте, который считает учреждением безвластным и ненужным», и от работы в Ц. К. партии эсеров. 2-го октября получает месячный отпуск «для объезда России» и «непосредственного общения с массами».
22 октября «весь Петербург ждал попытки большевиков захватить власть». «Мне указывали, что мой отъезд почти накануне этого дня будет понят, как несолидарность с противящимися перевороту антибольшевистскими силами. Скрепя сердце, я согласился отложить отъезд, но с тем, что это будет последний раз. 22-ое октября прошло мирно. Создалось впечатление, что большевики будут дожидаться если не Учредительного Собрания, то, по крайней мере, 2-го съезда Советов, на котором они, рассчитывая на сильную «левую сецессию» в рядах с.-р. и с.-д. меньшевиков, надеются получить большинство».
22-го вечером Чернов выехал из Петрограда, после «успешных выступлений в казармах войск Московского гарнизона» поехал на съезд крестьянских секций Западного фронта в Минск, где эсеры опасались «засилия» большевистских элементов.
Через три дня после отъезда, 25 октября, началось большевистское восстание.
Когда во второй половине ноября я вернулся в Петербург, я на вокзале был задержан для объяснений с Военно-Революционным Комитетом. После всех объяснений мне было заявлено, что я свободен и что самый акт приглашения объясниться с Военно-Революционным Комитетом, несмотря на присутствие вооруженного караула, не должен рассматриваться, как арест». (С. 340-346).
Чернов не пишет ни о Троцком и его роли в революции, ни о подготовительной работе большевиков, которые были далеко не самой многочисленной партией в России. Партия эсеров, долженствовавшая представлять «интересы крестьян» и иных трудовых элементов (пролетариат), варилась в собственном соку; большевики перехватили у нее инициативу и заимствовали наиболее важные идеи революции: крестьянскую программу, всеобщего мира в войне (воплотив ее сепаратным путем); пошли сопоставимым путем решения национального вопроса.
