(Минск, БГУ)
О лексико-грамматическом значении онима «Каяла»
в «Слове о полку Игореве»
Среди немалого количества фрагментов «Слова о полку Игореве», которые и по сей день не имеют общепринятых интерпретаций, периоды текста с упоминанием «Каялы» лишь условно могут быть отнесены к так называемым темным местам. И прежде всего потому, что «на рЂцЂ на КаялЂ» [1, т. 1, с. 10], «съ тоя же Каялы» [1, т. 1, с. 10], «на брезЂ быстрой Каялы» [1, т. 1, с. 11], «во днЂ Каялы, рЂкы половецкія» [1, т. 1, с. 11], «на рЂцЂ на КаялЂ» [1, т. 1, с. 11], «въ КаялЂ рЂцЂ» [1, т. 1, с. 13] у всех известных самовидцев, первоиздателей, как впрочем и позднейших толкователей, не вызывали сомнений в отношении графической вариативности, разбивки на слова, синтаксической связи между ними, а также в самом общем виде денотации каждого из словосочетаний.
И хотя проблематичная номинация реки представлена здесь в формах единственного числа только двух падежей – родительного и местного, – исследователи, как правило, единодушны в реконструкции исходной формы имени собственного «Каяла» и отнесения его к склонению на «-а». Что подкрепляется присутствием оборота «на рекЂ на КаялЂ» в «Задонщине» (по списку Ундольского) [2, вып. 2, с. 179].
За пределами направленности этих мнений о тексте «Слова» остается следующая грамматическая информация нейтрально-негативного оценочного содержания. При ограниченности указанными формами наблюдается высокая частотность их использования: две на шесть словоупотреблений, а также «неожиданное» выражение синтаксического отношения в Ипатьевской летописи «1185: Наведе на ня господь гнЂвъ свои, в радости мЂсто наведе на ны плачь и во веселье мЂсто желю на рЂцЂ Каялы» (подчеркнуто – Л. З.) [2, вып. 2, с. 179]. Наряду с этой относительной регулярностью воспроизводимой модели очевидно и лексико-семантическое ограничение: слово «Каяла» представлено только в древнерусских текстах и среди них избирательно в тех, повествование которых связано с походом князя Игоря 1185 года. Полагаем, здесь имеет место и некий идейно-тематический «коридор» оценки излагаемых событий, столь художественно креативно предпринятой в «Слове». Она же отразилась (лишь с незначительной корреляцией) и в летописи и «Задонщине».
Однако, теоретические разработки лингвистов в последнее десятилетие позволяют несколько иначе, чем было принято ранее и отражено в материалах «Словаря-справочника «Слова о полку Игореве»», «Энциклопедии «Слова о полку Игореве»», расценивать комплекс этих фактов. Имеется ввиду прежде всего обобщающего характера публикация «О неполной парадигме слова» [3]. В ней автор разносторонне описал это явление и обосновал свое заключение о богатстве, разветвленности, закономерности его существования в русском языке.
По причине того, что положения этой теории, насколько нам известно, еще не применялись в отношении лексики «Слова о полку Игореве», приведем здесь те из них, которые актуальны для нашего случая.
Полнота словоизменительной парадигмы расценивается как «потенциальное, виртуальное свойство, вытекающее из системного характера языка…, относительный признак» [3, с. 16 - 17]. Между тем как неполнота свидетельствует о развитости и активной развиваемости языка. «Неполнота оказывается инструментом «шифрующим» лексическое значение, помогающим закрепить его в сознании носителя языка» [3, с. 17]. «Если у слова реально отсутствует в текстах та или иная грамматическая форма, то это, можно сказать, идет ему на пользу» [3, с. 20]. Ибо, как рассуждает далее , лакуны диктуются коммуникативными потребностями, «которые вызываются к жизни движением языка. И неполнота парадигмы здесь является диагностирующим признаком, указывает на эволюцию» [3, с. 18]. «Парадигма отдельного слова «имеет право» быть неполной, более того – это ее естественное состояние», – утверждает белорусский ученый, солидаризируясь с автором «Ассоциативной грамматики русского языка» , а также с суждениями на этот счет таких филологов, как , , и др. [см.: 3, с. 23].
В этих условиях, думается, вполне сложилась возможность и необходимость рассмотреть грамматическое значение «Каяла» в «Слове», чтобы приблизиться таким путем к пониманию лексического. Исходя, повторимся, из понимания неполноты парадигмы в языке и речи как явления мотивированного самой природой языка в качестве средства познания, отражения действительности и общения [3, с. 22].
Имея в виду максимум – длину всех текстов трех памятников, – отмечаем в них две словоформы «Каялы» и «КаялЂ», что позволяет отнести их (с небольшим отклонением) к ситуациям Б) и В), обозначенным следующим образом.
«Б) Вся парадигма слова сводится к одной единственной форме: эта словоформа становится полномочным репрезентантом слова… Это, так сказать, «штучный» отдел морфологии» [3, с. 13].
«В) В парадигме отсутствует ряд форм, объединенных грамматическим значением. Иными словами, какая-то граммема в составе парадигмы не реализуется (самый яркий пример – классы существительных singularia tantum и pluralia tantum). Эта дефектность мотивирована семантически» [3, с. 13 - 14].
Описывая восстановление исходной формы этих разрядов лексем, ученый справедливо отмечает, что она может статься вполне условной. Так, в словарях «реконструируются» вполне условные формы «кондачок», «простоволосый», «беременный» [3, с. 15, 16].
В полном соответствии с этими процессами, чувством системности языка никогда не вызывало возражений отнесение «Каялы», «КаялЂ» из «Слова» к склонению на «- а». Данные словоупотреблений, количественные показатели числа и падежных форм, которые приведены выше, не противоречат отнесению его к разряду локативов, имени собственного некоей реки. о подобных вариантах ограничений употребления словоформ говорит как о типичных, где «речевая данность очерчивает реальный круг когнитивных и коммуникативных потребностей человека» [3, с. 21].
Чтобы обогатить нашу информацию о семантике «Каяла» полезно обратиться к следующим теоретическим выкладкам для случаев Б) и В). Неполнота парадигмы позволяет установить факт исторического расщепления слова на две единицы, на два лексико-семантических варианта. Например. 1. «Переход существительного из разряда нарицательных в разряд собственных практически сводит его парадигму к одному из чисел» [3, с. 18]. Что позволило без дальних справок и обоснований считать «Каялы», «КаялЂ» формами единственного числа от предположительно исходного «Каяла». 2. «Известно, что «усыхание» парадигмы у конкретного существительного ведет к адвербиализации отдельных ее членов. Именно таков путь развития многих предложно-падежных словосочетаний в русском языке» [3, с. 21]. То есть в широком, обобщенном смысле реализует некие определительные, признаковые свойства, ассоциативно связанные и базирующиеся на семантическом поле существительного (понаслышке… и т. п.).
Авторитетный лингвист записывает при этом в скобках важное сопутствующее замечание об этих словах: «Независимо от того, появились ли какие-то из них (новообразований – Л. З.) действительно из слияния предлога с существительным или же по словообразовательной аналогии с уже готовыми наречными образованиями» [3, с. 15].
Добавим, что для художественного текста с его коммуникативно-эстетическими сверхзадачами не только «независимо», но и вовсе неважно. Автора совсем не интересует, как этимологически сконструировалось языковое явление. Однако для него очень важно, как оно всем своим содержанием «работает», в каком семантическом поле осознается, с какими референтами соотносит его реципиент.
Так, многие ученые в самой лексической единице «Каяла» видят сконструированное наименование из нарицательного существительного производного от глагола «каяти». , например, полагает, что подобное образование произошло «посредством малоупотребительного для обозначения места суффикса л[а]… по аналогии с собственными именами некоторых рек на ла – Висла, Сула, Ворскла, Сысола, тем более, что в самом тексте «Слова» встречается река Сула. Может быть, здесь также влияло и существительное «желя», образованное от глагола «жалеть»» [4, с. 36]. Одна из последних версий на этот счет подкреплена и количественными характеристиками продуктивности предполагаемой модели образования «Каяла». определила его как краткую глагольную именную форму, относящуюся к кратким причастиям действительного залога прошедшего времени именительного падежа единственного числа женского рода, т. е. к тем глагольным формам, которые легли в основу древнерусского перфекта и современного прошедшего времени. В древнерусском языке данный тип причастий спорадически мог употребляться в функции определения при имени существительном и согласовываться с ним в роде, числе и падеже. Она фиксирует редкий (но не уникальный) случай использования причастия данного разряда из «Сказания о Борисе и Глебе» по Успенскому сборнику XII-XIII вв.: не пожьнете мене, отъ жития не съзьрЂла, 14а17-18 [5, с.52]. В приведенном контексте причастие имеет форму среднего рода единственного числа родительного падежа. Более того, в древнерусском языке местоименные причастия на «–лый» могли образовываться от бесприставочных и приставочных глаголов несовершенного и совершенного вида, в качестве адъективированных прилагательных они сохранились в современных восточнославянских языках, а в белорусском и украинском языках еще и в качестве причастных форм: рус. зрелый… и т. д.; бел. ляжалы… и загрубелыя на марозе и др.; укр. лежалий… и др. [6, с. 6 - 11]. обнаружила в современных восточнославянских литературных языках 1206 бесприставочных и приставочных адъективированных и причастных форм на «–лый» («-лы», «-лий») [6, с. 6, 8]. По справедливому мнению , с привлечением диалектного массива количество указанных образований значительно бы возросло. В истории русского языка известны местоименные причастия страдательного залога прошедшего времени, образованные от глагола каять(-ти), которые исторические словари определяют как адъективированные прилагательные: каянный, каяный…, каяньныи… со значением «покаянный»… [см. подробнее: 7, с. 174 - 175]. Исследовательница указывает на определительную роль подчиненного компонента в сочетании «река Каяла» и форму субстантивированного прилагательного у «Каяла» в конструкциях «съ тоя Каялы», «на брезЂ быстрой Каялы», «во днЂ Каялы» [7, с. 176].
Таким образом, резюме наблюдений вполне совпадают с выкладками об особенностях функционирования исконно русских слов с неполной парадигмой (№№ 1 и 2 согласно нашей номерации – Л. З.). Что впрочем не исключает возможности корреспондирования в сознании носителей языка (автора «Слова», «Задонщины» и летописца, а также их аудитории) «Каяла» некоему тюркскому номену локуса.
Однако главное содержание его грамматических показателей, семантических связей вполне сформировалось в качестве достояния русского языка и его носителей. В этом ключе фраза Ипатьевской летописи может стать предметом самостоятельного рассмотрения.
Энциклопедия «Слова о полку Игореве». СПб., 1995. Т. 1 –5. Далее «Слово» цитирую по этому изданию. Словарь-справочник «Слова о полку Игореве» / Сост. . М.; Л., 1965 – 1984. Вып. 1 – 6. Норман, Б. Ю. О неполной парадигме слова / // Русский язык: система и функционирование: Сб. материалов V Междунар. науч. конф. Мн., 2011. Дмитриев, «каяти» и река Каяла в «Слове о полку Игореве» / // ТОДРЛ. – М.; Л., 1953. Т. IX. Успенский сборник ХII – ХIII вв. / Под ред . М., 1971. Никифорова, и причастные формы на –лый (-лы, - лий) в современных восточнославянских языках: автореф. дисс… канд. филол. наук. / . Мн., 1971. Мощенская, конъенктура темного места «Слова о полку Игореве» (река Каяла) / , // Русский язык: система и функционирование: Сб. материалов V Междунар. науч. конф. Мн., 2011.//Карповские научные чтения 16 – 17 марта 2012 г. Сб. науч. ст. Вып. 6. Ч. 2. Минск, 2012. С. 88 – 92.
