Х.-Х. Нольте. Отсталость и утопия: российский опыт (стр. 3 )

Таким образом, на историю русской черной металлургии до 1914 г. влияли проигнорированные государством внутренние стимулы и три волны заимствования западноевропейской техники:

-- в начале XVI в. оружейного литья из бронзы;

-- в 30-е XVII в. техники доменных печей на древесном угле;

-- в 70-е - 80-е гг. XIX в. технологии на коксующемся угле.

Между фазами заимствования пролегали периоды, в которые русская черная металлургия в значительной мере производила на западном уровне и некоторое время даже экспортировала чугун.

Фазы заимствования можно понять, если уподобить историю мировой экономики лестнице, состоящей из фаз подъемов и плато. На фазах плато русской экономике большей частью удавалось достичь этого уровня, но с опозданием и в отдельных отраслях, так что эти успехи не обеспечивали достаточно предпосылок для непосредственного участия в следующей фазе подъема. Каждый раз удавалось инициировать техническое развитие, но в рамках капиталистической организации хозяйства не удавалось достичь такой скорости отечественных ин-новаций, которая была бы сопоставима с западной. В отдельных достижениях не было недостачи, но не хватало концентрации инженерного дела и предприятий, которая обеспечила длительность инновационного процесса в центре. Причиной этого был, в свою очередь, малоструктурированный и определяемый государством спрос, поскольку государственное вмешательство игнорировало нужды сельского хозяйства (в Англии, напротив, на этапе индустриализации, из этой сферы исходила большая потребность в железе, чем от производства вооружений).

В начатой Александром Гершенкроном дискуссии о том, в какой мере государственное вмешательство в России изменило характер экономического роста, история черной металлургии служит классическим аргументом в пользу его позиции. Государство не только регулировало спрос в отраслях, связанных с вооружением, но и вмешивалось в предложение, содействуя централизованным формам производства с тем, чтобы реализовать определенные требования к качеству, важные для вооружений. Но не с учетом потребности крестьян в плугах и железных боронах. Очевидный вывод: развитие производства вооружений могло быть задано внешнеполитическими обстоятельствами, но оно не служило успешным путем для долгосрочного индустриального развития.

Утопия из центра на полупериферии

Сделанное Карлом Марксом можно, вероятно, разделить на две части - критику капитализма и утопию социализма. В любом случае социализм как утопия возник в центре, и он был уже сформулирован как светская, ориентированная на науку утопия, когда стала проявляться его обманчивость. Переход к социализму предполагал, что огромное большинство населения обнищает настолько, что оно свергнет незначительное меньшинство буржуа и введет новую форму общества. Уже в конце XIX в. стало ясно, что такого обнищания, по меньшей мере, в центре, который имел в виду Маркс, не происходит. Социал-демократия отреагировала на ошибочность марксова предсказания «дискуссией о ревизионизме».

Однако в то время как революция на Западе становилась все менее возможной, в Восточной Европе, как доказал 1905 г., она все больше приближалась к реальности. Поскольку царизм не давал буржуазному обществу достаточно окрепнуть, чтобы вовлечь левую интеллигенцию в круг своих дискуссий, вопрос о собственном значении революции 1905 г. не был обсужден в должной мере. Интеллигенция скорее продолжала уступать тому, что Т. Масарик в свое время назвал «мучительным процессом разочарования в современности» (10). Ленин показал пути к этому, охарактеризовав в своей теории империализма Россию как самое слабое звено в цепи, которая вся ослабеет, если из нее вырвать одно звено. В соответствии с этим, разбив слабейшее звено, можно было начать мировую революцию.

Решающим с интеллектуальной точки зрения в ленинской теории империализма оказывалось то обстоятельство, что хотя российские революционеры претендовали на славу начавших революцию (на что в ходе истории СССР наложилась и страстная тоска по особой национальной роли России в истории), но ответственность за успех, в конечном счете, ложилась на пролетариат Запада. Революционеры Октября претендовали на то, что они смогут (и должны) предопределить действия миллионов других людей; тем самым они избегали возможности ошибочности их концепции. Отсюда следовало, что социал-демократы совершили предательство, не пожелав следовать путем большевиков.

Критика ленинизма (которую здесь мы можем лишь кратко обозначить) не должна однако заслонить самое удивительное - то, что большевики, в конечном счете, победили в революции 1917 г. Как становится совершенно ясно на примере заимствования ими эсеровских позиций в аграрной политике, они добились этого скорее вопреки, чем благодаря их теории. Решающую роль сыграли при этом ошибки тех, кто до большевиков не использовал шанс найти для России приемлемую и устойчивую политическую структуру, в первую очередь, разумеется, ошибки царизма вкупе с мифологией России у гессенской царицы.

При тех обстоятельствах, в которых большевики одержали победу, теория и практика партии очень быстро стали развиваться в сторону догоняющей индустриализации. Партия стала актером этого процесса. Она могла это сделать, поскольку на Западе были уже опробованы модели осуществления такой индустриализации и того, что к ней относится (например, ликвидации неграмотности), и поскольку она обладала политической монополией, позволявшей реализовать эти меры. В ходе этого процесса догоняющей индустриализации партия организовала создание индустриальной базы, на которую она имела исключительное право распоряжения. Куронь и Модзелевский убедительно определяли созданную социальную систему как монополистический социализм. Во многих отношениях партия оставалась, таким образом, верной традиции царизма - не в последнюю очередь в том, что одной из ее главных забот было вооружение.

Революционеры 1917 г. начинали во многом с попытки сделать шаги в направлении ликвидации постоянной армии. Но во время гражданской войны они очень быстро приспособились к существующей системе интернациональной конкуренции и стали стремиться не к низкому уровню вооружений, приспособленному к потребностям догоняющей индустриализации, а к тому, чтобы - в духе лозунга «догнать и перегнать» - производить столько же вооружнений, сколько и другие европейские страны, а с 30-х гг. даже практиковать куда более высокие расходы на вооружения.

Германское нападение 1941 г. и реалии национал-социалистической политики в отношении России в непредвиденной степени легитимизировали эти военные расходы и одновременную милитаризацию советского общества при Сталине. В период индустриализации СССР успешно нагнал достижения первой промышленной революции (опять-таки при приоритете тяжелой и военной промышленности и не только при влиянии, а при прямом руководстве государства). Новые комбинаты на Урале и в Сибири создали предпосылки для того, чтобы в союзе с западными державами выиграть войну на измор после обороны Москвы зимой 1941 г. Однако в целом положение СССР как мировой державы после 1945 г. стало возможным скорее в результате ошибок германского руководства и всемирной реакции на германские преступления, нежели соответствующего роста экономического, социального и интеллектуального потенциала. Советское руководство, однако, ложно истолковало свой вклад в победу как победу социализма над капитализмом и с помощью силы способствовало распространению советского социального устройства на другие страны (в том числе те, которые до мировой войны принадлежали к центру, такие как Чехия или будущая ГДР).

Неверно оценивая собственный потенциал, реагируя на американскую унификацию капиталистического мира и под влиянием неудачи попыток восстановления нейтральной Германии, советское руководство стало претендовать на создание всемирной модели, противостоящей капиталистической системе. В экономике снова была осуществлена догоняющая индустриализация - с заимствованием результатов «второй» промышленной революции, переходом к конвейерному производству. Но темпы экономического роста редко превышали те, которые существовали на Западе, так что о том, чтобы догнать Запад, не могло быть и речи. Правда, в 70-е гг. США пережили относительное отступление, однако вперед вырвался не СССР, а Япония и Европа.

Советское руководство не проанализировало детально, почему СССР не удается догнать Запад и почему он, в соответствии с классическими внешнеторговыми показателями, оставался полупериферийной страной, экспортирующей сырье. Советская экономика имела высокие темпы роста, СССР ворвался, так сказать, в мировую систему и занял свое место во втором ряду. Советская статистика рисовала картину, которая доказывала обществу, что оно нагоняет Запад. И чем больше эта картина оказывалась самообманом, тем больше советское руководство при Брежневе пыталось, по крайней мере, поддерживать паритет с США в области вооружений. Но этот паритет стоил Советскому Союзу, естественно, куда больше, чем его американскому противнику: оценки военных расходов колеблются на уровне 12-15% совокупного общественного продукта, в то время как в западных обществах в этот период они составляли по большей части около 5%. Как бы ни оценивать сравнительную эффективность советской экономики с централизованным управлением и американской рыночной экономики в 70-х - начале 80-х гг., в любом случае советская экономика вряд ли могла опережать противника на 10%. Она этого и не смогла. При относительно высокой доле потребления и огромной доле вооружений, доля инвестиций оказывалась слишком мала. Советская промышленность устаревала.

Кризис советской модели был частью сложного переплетения мировых процессов и собственных ошибок. Его нельзя свести к какой-либо одной структурной причине. Но можно согласиться, что указанная здесь структурная причина имела свое значение. Это еще раз подтвердилось с провалом перестройки.

Было ясно, что одна из возможностей для КПСС расширить пространство для попытки реформ и высвободить капиталы для удовлетворения потребностей людей и для модернизации промышленности состояла в сокращении доли военных расходов. Но именно это попытались сделать слишком поздно. В 1988 г. Горбачев объявил, что военные расходы в 1989 г. не будут увеличены, и только в середине 1989 г. тогдашний премьер-министр Рыжков заявил, что до 1995 г. СССР сократит свои военные расходы на четверть. Но уже в 1989 г. наиболее прозорливые аналитики развития СССР (вроде Клауса Зегберса) диагностировали провал перестройки - как раз в том году, когда реформа системы превратилась в смену системы. Заявление Рыжкова было сделано слишком поздно.