Х.-Х. Нольте. Отсталость и утопия: российский опыт (стр. 4 )

Александр Гершенкрон в 50-е гг. справедливо обращал внимание на то, что монополистический социализм с его далеко идущими попытками руководства экономикой в сильной степени продолжает традицию царизма. Эта экономическая политика соответствовала полупериферийному положению страны. Смышленая бюрократия, властвующая над отнюдь не бедной страной, может скопировать западную модель развития и добиться этой политикой некоторого успеха. Но, по определению, с помощью одной такой политики она не сможет догнать Запад, поскольку спонтанность процессов в центре неизбежно не поддается бюрократическому контролю. К традициям царизма в СССР принадлежали и постоянные высокие военные расходы. Для них всегда находились внешние причины (1941 г.!), но у них была и своя внутренняя сторона.

Взлет Японии, ставшей одной из стран (если не ведущей страной) «третьей» промышленной революции - перехода к компьютерно-управляемому производству, - ясно доказывает, что развитие вооружений и при капитализме не обязательно предопределяет успешное развитие технологий. Одно из наиболее распространенных объяснений структуры японского подъема - несомненно, низкая доля военных расходов (около 1% совокупного общественного продукта). В эпоху Рейгана американцы потребовали у японцев увеличить долю военных расходов, но это встретило решительное сопротивление японской промышленности, опасавшейся потерять средства для инвестиций.

Случай с Японией показывает, что в системе имеется опыт, когда попытки догнать удавались. Сталелитейная промышленность дает еще один такой пример. В конце XIX в. Германия обогнала Англию. Но в этом случае не следует забывать, что в XVI в. Германия лидировала в металлургической технологии, так что по отношению к Англии речь должна была идти скорее о восстановлении позиций, а не о чем-то совершенно новом. Япония же была включена в европейскую мировую систему только в XIX в., силой; однако уже в широком «феодальном» распылении владения, в самурайском этосе и не в последнюю очередь в развитии разносторонних рынков (на которых, в частности, предлагали товары ремесла, производившие великолепные железные изделия) в эпоху Токугава были заложены многие предпосылки для подъема в эпоху Мэйдзи. Несмотря на отдельные примеры подъема, в целом в соотношении между конкурирующими державами за столетия мало что изменилось. В случае России попытки способствовать трансферту технологии были необходимы хотя бы для того, чтобы сохранить примерно то же место в системе, а постоянный приоритет проблемы вооружений способствовал тому, что все успехи оставались ограниченными - как при царизме, так и при монополистическом социализме. Именно эту инерцию и вязкость общих социальных и культурных отношений учитывал Фернан Бродель, формулируя положение о долгосрочной структуре. Речь идет и об интеллектуальных трансформациях, здесь не упомянутых, - об отказе от мысли служить примером для всего мира, то есть всех форм «русской идеи». Речь идет также о политическом устройстве и перенагрузке, которую испытывает модель демократии в обществе с низким уровнем жизни. Чтобы компетентно участвовать в принятии политических решений, нужно, говоря словами Макса Вебера, быть «неотъемлемо необходимым». Там, где граждане слишком бедны, чтобы иметь время на политику, между дискуссиями маленьких элит и демократическими притязаниями толпы зияет дыра, которую нельзя преодолеть просто доброй волей и декларациями о намерениях.

Учитывая эти ограничения, вернемся к аргументам из области истории экономики и технологии. Можно выделить следующие постоянные составляющие традиции отсталости:

1. Чтобы выдержать внешнеполитическую конкуренцию, непропорционально большая доля совокупного общественного продукта затрачивается на вооружения.

2. Сравнительно большой удельный вес вооружений обеспечивается за счет игнорирования индивидуального спроса, который служит эффективным условием развития инноваций.

3. Чтобы оплачивать импорт технологий, импортирующая страна вынуждена часто предлагать на мировом рынке товары, производство которых по большей части не способствует внедрению инноваций (сырье и полуфабрикаты).

4. У творческих инженеров и удачливых предпринимателей появляется слишком большое искушение перебраться на Запад.

Монополистический социализм не породил отсталость России по сравнению с центром, но и не преодолел ее. Он лишь на некоторое время скрыл ее за военной мощью и идеологическими притязаниями, и его крах обнажил ее с новой силой.

Что означает крах утопии на полупериферии?

Для «европоцентристского» (то есть ограниченного историей центра в терминах концепции мировой системы) взгляда на историю крах социалистической утопии на полупериферии имеет лишь небольшое значение. С этих позиций действительно можно вести речь о конце истории - конце истории определенного вызова центру.

Если же вспомнить о том, что к истории Европы всегда относилось и требование равенства, то этого взгляда недостаточно. Крах монополистического социализма, с точки зрения того, что «все люди сотворены равными», лишь еще раз продемонстрировал, что люди в Восточной Европе имеют неравные шансы по сравнению с жителями Запада, не говоря уже о других видах равенства. Крах монополистического социализма - это не только конец одной утопии, он означает и необходимость вновь задуматься о теоретических проектах и утопиях. Ведь если мы не хотим отказаться от соотношения, составляющего часть нашей истории, мы должны объяснить, как можно добиться большего равенства.

Что означает для теории социализма провал провозглашавшего ее монополистического социализма в СССР? Аргументируя в рамках марксистской теории, значение этого провала ограниченно. Ни один социалистический теоретик, за исключением круга большевиков, не включал в теорию возможность осуществления социализма в полупериферийной стране, и лишь немногие считали это в принципе возможным. Значение высказываний Маркса и Энгельса мало поколеблено провалом этого эксперимента. Снова подтвердилось то, что было ясно уже на рубеже столетий или самое позднее в 1914 г.: в ведущих странах большинство для осуществления социалистической революции против маленького эксплуататорского меньшинства отсутствует. Этот основной довод против марксовой теории революции действителен и в конце XX в., и попытка большевиков ответить на него созданием кадровой партии и искусством восстания не удалась.

Последствия для теории непосредственно касаются немарксистских концепций, занимающихся краткосрочным и среднесрочным будущим. Два поколения, на протяжении которых существовал Советский Союз, добились определенных успехов, пусть даже попытка выйти из изначально полупериферийного положения провалилась. Произошедший крах затрагивает и многих историков (в том числе меня самого), которых подвела разумность действительного. Пострадало и применение теории развития: потеряли убедительность такие концепции, как «автоцентрированное развитие» и «диссоциативное» развитие. Крах Советского Союза подтвердил концепции демилитаризации и гражданского неповиновения: образ динозавра с огромной броней и маленьким мозгом оказался правильным; по крайней мере, один из них вымер.

С другой стороны, за последние десятилетия провалился не только монополистический социализм. Провалилась и социал-демократическая попытка «кооперативной экономики» - от фирмы «Нойе Хаймат» до отдельных кооперативов. Провалилось новое издание фурьеризма - возвращение к малым единицам. Но прежде всего, провалился и неолиберализм (по крайней мере, в своей теории развития) - квазиавтоматическое распространение индустрии в «Третьем мире» не состоялось.

Таким образом, крах монополистического социализма - это не только последнее звено в цепи безуспешных концепций, пытавшихся выдвинуть альтернативу капитализму. Либеральные концепции также доказали свою несостоятельность. Мы не можем снова примкнуть к либерализму, утерявшему сторонников в начале века. Важнейшая составная часть либеральной теории развития - теория распространения (о том, что, следуя за падением издержек и заработной платы до предела, благосостояние и индустрия распространятся «сами собой») - не выдержала испытания 150-летним периодом после «промышленной революции». Некоторые страны испытали взлет, как Япония или «новые индустриальные страны», в других же многообещающие процессы прервались, как в Аргентине или Уругвае. И даже если абсолютное количество тех, кто живет в комфорте, увеличилось, их доля в населении Земли совсем не выросла либо, в лучшем случае, выросла незначительно.

На пороге XXI в. мы стоим перед не только перед провалом отдельных концепций будущего, но перед структурным изменением утопий. Утопии необходимы для действий. При этом мы имеем в виду не вымышленный остров Томаса Мора, а близкий к реальности проект будущего. Мы не можем принимать решения без истории и без проектов будущего. Любой концерн составляет такие проекты; политическая общественность без них тоже не может обойтись. Однако проекты будущего должны быть сформулированы иначе, чем великие концепции XIX в. Я хотел бы отметить три отличия:

1. Неправильными в прежних концепциях оказались имманентные им представления о закономерности. Даже естественные науки, из которых в XIX в. заимствовали столь сильный эпистемологический оптимизм, его больше не проявляют. В истории есть условия, из которых следует исходить, есть правила, вынужденные ситуации, интересы. Но кто конкретно делает историю, кто добивается «власти» (будь то учреждения, концерны, партии, идеи, военные или «великие люди») - это закономерно объяснить невозможно. Если следовать концепции современной мировой системы, то отказ от категории закона очевиден, поскольку такое уникальное явление как мировая система не может объясняться этими категориями.

2. Любой актуальный проект будущего должен соответствовать как комплексности мировых отношений, так и их системному характеру. (Как горы немецкого мусора попадают в Нигерию, а алжирские безработные - в Париж?) Охватывающий весь мир проект не должен вести к игнорированию функций и характерных черт отдельных регионов, наций или крупных регионов типа Восточной Европы, в том числе по причинам менталитета: потребность людей говорить в отношении той или иной страны «наша» велика. Одно из последствий краха концепций XIX в. - бедственное положение с ориентацией, и этот уровень нельзя повышать необдуманно. Ведь на первом плане остается интернационализм высококвалифицированных представителей науки и техники, разъезжающих по международным конференциям (по крайней мере, до тех пор, пока они не готовы согласиться на обложение своих доходов всемирным прогрессивным налогом).

3. Инвестиции в вооружения в целом являются грузом для любого народного хозяйства. Особенно страна, ставящая перед собою цель «нагнать» отставание или хотя бы ограничить его воздействие, должна попытаться в максимально возможной мере избавиться от этого груза. Демилитаризация мирового общества является поэтому одной из важнейших целей политики. Для России особая трудность состоит в том, что именно производство вооружений обладает высоким технологическим уровнем и работает на экспорт; эту трудность следует учитывать при разработке проектов будущего.

Несмотря на необходимую самокритику интеллектуалов при разработке проектов будущего и при всей оглядке на читателя, утопии должны быть прежде всего точными и устойчивыми при верификации, а также (яснее, чем другие научные работы) выражать четкие оценки авторов. И ни в коем случае нельзя использовать утопии для того, чтобы предлагать возможности ухода в процесс разочарования современностью; речь идет не о счастье на диких просторах фантазии, а о точности при определении возможности или невозможности создания реальности.

Примечания:

(1) Публикуемый текст основан прежде всего на статье: Nolte H.-H. Tradition und Ruckstand, ein halbes Jahrtausend Russlands und der Westen // Vierteljahresschrift fur Sozial - und Wirtschaftsgeschichte. 1991. Nr.78. S.344-364. О истории идей см.: Nolte H.-H. On the loneliness of Russia and the Russian idea // Coexistence. 1995. Nr.32. S.39-48. О европейской экспансии см.: Nolte H.-H. Europe in the global society to the twentieth century // International Social Science Journal. 1992. Nr.132. P.23-39 (русский пер. см.: Европейский альманах, 1993). О советском милитаризме см.: Nolte H.-H. Perestrojka und Internationales System // Das Argument. 1990. S.759-768. Ср. также: Nolte H.-H., Nolte W. Ziviler Widerstand und autonome Abwehr. Baden-Baden, 1984.

(2) Braudel F. Die Dynamik des Kapitalismus. Stuttgart, 1986. S.14.

(3) Крестьянская железоделательная промышленность Центральной России XVI - первой половины XVIII вв. Л., 1978. С.171.

(4) У истоков крупного производства в Русской промышленности XVI - XVII вв. М., 1970. С.199-380 (здесь: С.242).

(5) исьма к Генеральным Штатам // Вестник Европы. 1868. Август. С.797-814 (здесь: С.814).

(6) Цит. по: Указ. соч. С.267.

(7) Полное собрание законов... Т.7. СПБ., 1830. № 000.

(8) Graf Reutern W., Baron Nocken (Hg.). M. v. Reutern. Die finanzielle Sanierung Russlands nach der Katastrophe des Krimkrieges. Berlin, 1914.

(9) Hildermeier M. Industrialisierung, Sozialer Wandel und Ruckstandigkeit // Schramm G. (Hg.). Handbuch der Geschichte Russlands. Bd.3. Stuttgart, 1981. S.112.

(10) Masarik Th. G. Zur russischen Geschichts - und Religionsphilosophie. Bd. 2. Dusseldorf, 1965. S.500.