Одинокий волк русской поэзии (стр. 2 )

Отношение к нему у семинаристов было самым разным – от скептически-ироничного у Андрея Ширяева до восторженного у Марины Гах, ставшей в дальнейшем самоотверженной кузнецовской клевреткой. Талантливая поэтесса, имевшая на момент поступления в Литинститут диплом архитектора, была умна, в меру педантична и обладала выраженными способностями и интересом к научным исследованиям. В дальнейшем Марина перешла на дневное отделение, занялась изучением прозы Платонова под руководством выдающегося платоноведа Натальи Корниенко, что имело логическим завершением защиту кандидатской диссертации. В девяностые годы Марина ходила на все без исключения семинары Мастера (именно так, с большой буквы, она величает Кузнецова), тщательно записывая его беседы, часть из которых опубликовала в дальнейшем все в том же вышеупомянутом «Нашем современнике» под названием «Раздумья Мастера» (2004, № 11 и 2007, № 2).

Эти публикации крайне интересны и ценны во многих отношениях. Кузнецов предстает в них как самобытный литературовед, критик,
мыслитель, историк и даже философ. Я тоже вел заметки на кузнецовских лекциях, и тетрадка с ними сохранилась. Но мои конспекты ничто по сравнению с записями педантичной и старательной Марины – похоже, она отражала чуть ли не каждое слово своего кумира. И мы должны поблагодарить ее за это.

Он учил не только видеть в стихах вертикаль, но и выстраивать образный ряд по вертикали. «Адская бездна – Земля – Небо – Бог» – именно так, а не по кривой и не по касательной к земле. Приземленность поэт не жаловал. Всегда тщательно анализировал в этом ключе шедевры русской поэзии – «Брожу ли я вдоль улиц шумных», «Выхожу один я на дорогу», «На стоге сена ночью южной», «Люблю грозу в начале мая». Показывал, что стихотворения, построенные по горизонтали (например, любовные, где один человек обращается к другому) на порядок ниже.

Очень часто говорил Кузнецов о культуре Средневековья, о шкале ценностей человека этого периода. Для меня было откровением его отрицательное отношение к эпохе Возрождения, которую он понимал как бунт отдельной личности против мировых устоев, как проявление богоборчества. Отсюда, возможно, его резко отрицательное и даже враждебное отношение к горбачевской перестройке и ко всему тому, что случилось после этого.

Ни минуты не сомневаюсь в том, что самая большая катастрофа прошлого века – распад Советского Союза. Мир держался на противостоянии, у «либеральной» системы Запада был антипод. Кузнецов прекрасно понимал, что крепкий русский желудок, привыкший к самой неделикатной пище, полностью переварил стальную арматуру коммунизма, тем более что у коммунистической идеологии и всего того, что мы называем «славянофилией» много общего. Характерно, что похожие мысли высказывал незадолго до своей смерти и Валентин Распутин, акцентируя, в частности, в многогранной личности Сталина не тиранически-разрушительные, а созидательные, соборные черты.

Так получилось, что именно я был свидетелем состояния поэта в те дни, когда все адекватно мыслящие и хоть что-то чувствующие люди полностью отвернулись от наших «либеральных» властей после расстрела первого русского парламента.

Мы тогда занимались вместе со слушателями ВЛК – Кузнецов иногда объединял по вторникам два семинара, тем более что народу к нему всегда ходило очень мало. Белорусский поэт Валерий Гришковец, сидевший рядом со мной на одном из семинаров в самом конце сентября 1993 года, когда двоевластие в стране еще только нарастало, а не перешло в безумное кровопролитие, высказал сомнения по поводу наличия положительных героев в русском политическом романе. Попросту говоря, он сказал, что не видит разницы между командой Гайдара и окружением Руцкого. Теперь я хорошо понимаю, что имел в виду белорусский коллега. Но тогда, в далеком и голодном 1993 году, меня, человека всегда очень далекого от какой бы то ни было политики, эти слова просто резанули, несмотря на то, что Руцкой никогда мне не был особенно симпатичен – ни как политик, ни как человек. Похожую реакцию вызвали слова Гришковца и у Кузнецова. «Так что, неужели совсем нет разницы? – вскипел Поликарпыч. – А между добром и злом есть разница? Какой же вы поэт, если не видите разницы между добром и злом!»

Кем-кем, а уж ницшеанцем Поликарпыч явно не был, хотя по его манере общаться с малознакомыми людьми подчас могло так показаться. Не помню, что ответил ему смущенный Гришковец. А через неделю после этого разговора «либеральные» ницшеанцы уже палили из танков по Белому Дому.

Через год (точнее, через тринадцать месяцев) после запомнившейся мне кузнецовской тирады по поводу добра и зла, в октябре 1994 года, на осенней сессии третьего курса, Поликарпыч прочитал нам свое новое стихотворение. Пожалуй, это было единственное его авторское чтение на семинаре. Обычно он свои стихи нам целиком не читал, а только приводил отдельные строчки. По-видимому, ему сильно захотелось поделиться написанным. Впрочем, и стихотворение-то это очень короткое.

ГОДОВЩИНА ОКТЯБРЬСКОГО РАССТРЕЛА 93-ГО ГОДА

Октябрь уж наступил...

А.С. Пушкин

С любовью к октябрю Россия увядает,

Она жива сегодня, завтра нет.

Зажги свечу и плачь!.. Уж осень отряхает

Кровавые листы – их так любил поэт.

Народная слеза в осадок выпадает,

Народная тропа уходит на тот свет.

Это стихотворение написано 17 сентября 1994 года, так что прочитал он нам его через две-три недели после создания.

3

В Литинститут я попал исключительно благодаря творческому конкурсу. Это вовсе не значит, что я не поступил бы по результатам вступительных экзаменов. К учебе я привык относиться серьезно, к тому же в 1992 году, на момент поступления в Литинститут, сам уже был преподавателем вуза с шестилетним стажем. Мне тогда было 29 лет – для студента-заочника Литинститута самый, можно сказать, среднестатистический возраст.

Произошло же следующее. В 1992 году Кузнецов впервые стал набирать семинар в Литинституте. Раньше он вел семинары только на ВЛК, где всегда учились люди более зрелые, исключительно члены Союза, с большим жизненным опытом, имевшие к моменту поступления если не книги, то солидные публикации. Почему он снизошел до Литинститута, я могу только предполагать. Так вот я предполагаю, что причины были самые простые. Не шкурные, разумеется, но сугубо материальные. Литература как профессия в девяностые годы перестала кормить, и Кузнецов, как и многие в ту фантасмагорическую пору, стал активно искать работу или подработку. Свое время он всегда ценил и ни с какими молодыми поэтами долго не возился. Никакого педагогического дара у него не было.

Из огромного потока рукописей, пришедших на творческий конкурс, он выбрал около десяти. Эти десять авторов и были приглашены в Москву сдавать в августе 1992 года вступительные экзамены. Другие мастера делали иначе – они приглашали гораздо больше абитуриентов, поэтому в других семинарах был конкурс на основании баллов вступительных экзаменов, а у нас его совсем не было.

Об этом проговорилась, почувствовав мое закономерное волнение, председатель приемной комиссии того года, преподаватель истории Зоя Михайловна Кочеткова. «Считайте, что вы уже поступили, – сказала она мне еще до экзаменов. – Если, конечно, двойку не получите».

Не могу сказать, что ее слова меня успокоили, я продолжал серьезно готовиться к экзамену (а экзамен, по сути дела, был только один – общий по русскому языку и литературе, поскольку другие экзамены – творческий этюд и изложение – не требовали теоретической подготовки).

Почему все-таки Кузнецов выбрал именно мои стихи? Не знаю. Возможно, просто на глаза первыми попались или какая-то отдельная строчка зацепила. Не думаю, чтобы он, при его утробном презрении к графоманам, часами разбирал груды рукописей. Я вообще никогда не был фаталистом, и слово «судьба» всегда казалось мне пустым, если иметь в виду его надуманно-возвышенное значение.

В то время я ориентировался на поэтов акмеистского ряда. Мне нравились элегичность, внимание к детали, работа со звуком (в разумных пределах, разумеется). меня не слишком впечатляла, хотя классические его произведения, такие как «Атомная сказка», я знал наизусть с юных лет. Вместе со мной в семинар к Кузнецову попал поэт и бард, толстый увалень Андрей Ширяев, в октябре 2013 года покончивший с собой в Эквадоре (застрелился в ванне). Разгромив в пух и прах на одном из первых осенних семинаров 1992 года стихи добродушного, незлобивого и удивительно располагавшего к себе Ширяева, Кузнецов сказал, что взял его в свой семинар в качестве отрицательного примера. Как абсолютное большинство поэтов, Ширяев был болезненно самолюбив, хотя тщательно скрывал эту черту под иронической интеллигентной улыбкой. После суровой, но вовсе не убийственной и во многом справедливой критики руководителя Андрей убежал в семинар к Юрию Левитанскому.

На первом и втором курсе я, как и многие студенты Литинститута, изредка посещал и другие семинары. Полностью свободный от лекций творческий день – вторник – позволял это делать. Могу сказать наверняка, что в девяностые годы более сильного поэтического наставника (о прозаиках не пишу специально, чтобы не уходить в сторону), чем Кузнецов, в Литинституте не было. Семинары добродушного Юрия Левитанского напоминали интеллигентские застольные посиделки. Умный и начитанный Игорь Волгин делился своими обширными знаниями, но отнюдь не творческим опытом. К тому же обилие московских девочек на семинарах Волгина и Галины Седых напоминало литературный кружок при Дворце пионеров. Постоянно кричащий глуховатый Евгений Рейн, чей голос был слышен за сто метров до аудитории, в которой проходил семинар, превращал занятия в перманентные воспоминания о Бродском.

4

Но вернемся к одиночеству. Одиночество как физическое, ментальное и онтологическое состояние поэта – на мой взгляд, главная, ключевая, структурообразующая составляющая не только творчества Юрия Кузнецова. Это ключ ко всей его личности.

Звать меня Кузнецов. Я один.

Остальные – обман и подделка.

Эти его знаменитые строки, зацитированные вдоль и поперек, показавшиеся когда-то эпатажными по-советски мыслящей коллективистке и фронтовичке Юлии Друниной, да и многим другим литераторам, в действительности меньше всего похожи на эпатаж. Вот если бы подобное написала сама Друнина, то, мне кажется, у многих был бы, по меньшей мере, шок: