Одинокий волк русской поэзии (стр. 4 )

Не возьму на себя смелость утверждать, но мне кажется, что и пьянства как такого не было, не было и желания уйти в мир иллюзий. Это скорее был стиль жизни, своеобразный «наш ответ Чемберлену», этакая витиеватая дуля в кармане, и конечно, не только карликам и уродцам окончательно победившей в 1993 году в России «либеральной» клики, а всему нашему уродливому мироустройству. Конечно, это вопрос открытый, и я всего лишь излагаю свою точку зрения.

В последние годы поэт не находил места в жизни. На первом семинаре, в начале сентября 1992 года, он подарил каждому своему семинаристу две большие, основательные книги в твердых обложках. Таким образом, не менее двадцати толстых книг он притащил на семинар в стареньком, едва закрывавшемся портфеле, а потом педантично подписал книжки каждому. Ему было очень важно, чтобы мы его книги читали. Я не думаю, что у него было их очень много – в советское время авторам тиражи не выдавали, писатели сами выкупали свои книжки из магазинов, чтобы подарить друзьям и знакомым. Эти книги, вышедшие, казалось бы, совсем недавно, всего лишь каких-то два года назад («Избранное» и «Пересаженные цветы», обе 1990 года издания), принадлежали тогда уже совсем к другой, безвозвратно ушедшей советской эпохе. Помню следующую, уже тоненькую, на скрепочках, книжку, выпущенную его земляками на спонсорские деньги с типичным для девяностых годов названием: «До свиданья! Встретимся в тюрьме» (Современный писатель, 1995).

Он привык к вольным писательским хлебам, к астрономическим советским гонорарам. Советская власть дала ему возможность раскрыться. Он переехал из провинциального Краснодара в Москву, не сразу, но перекочевал-таки в трехкомнатную квартиру в писательском доме на Олимпийском проспекте. Сочинителям следующих поколений Союз писателей уже не дал ничего, кроме возможности собираться и читать стихи друг другу, не подозревая в каждом собеседнике человека Оттуда. Сама профессия писателя исчезла, превратилась в хобби. Поликарпыч ничего и не умел по сути, кроме того, как писать стихи. Он и рецензии-то писать ленился. Да и не умел. Наверное, поэтому все его рецензии такие лаконичные. Годы ельцинизма расслабиться никому не дали – так вот и пришлось нашему гению работать в издательстве, в редакции «Нашего современника», преподавать в Литинституте.

В нашем сознании произошла некая трансформация. Я, как и многие мои ровесники, мечтавший вступить в Союз писателей в советские годы, в девяностые стал терять интерес к этой организации, и когда меня туда «вступили», воспринял это только как незначительный эпизод биографии. А затем пошла и полная деградация. Если до 2000 года в Союз еще принимали по инерции тех, кого не успели принять в советские годы, то в настоящем столетии стали брать сначала тех, кто имеет изданные за собственный счет книги, потом тех, кто имеет деньги, а в последнее время вообще всех, кто того желает. Писательские союзы превратились в какие-то странные человеческие сообщества, где рядом сидят и мастера, и подмастерья, и спонсоры этих мастеров и подмастерьев, а зачастую и вообще совершенно случайные, не имеющие никакого отношения к литературному труду люди.

А сам факт писания после работы, превращение «святого ремесла» в хобби давно уже не воспринимается мной как неудача. Скорей, наоборот. Да и что позорного может быть в этом коротком английском слове, если «хобби» это всего лишь «любимое занятие в свободное от работы время»? Разве сочинение стихов для нас – не любимое занятие? Если б оно было нелюбимым, мы бы вечерами пялились в телевизоры или сажали огурцы на участках! Хобби так хобби. Так считают и наши «либеральные» правители, в лоб не видящие творческие союзы аж с 1991 года! Ведь закон о творческих союзах так и не принят на федеральном уровне! Так что хоть горшком назовите, милые, только уж в печку не ставьте нас!

Кузнецов был человеком другого поколения. Поколения, которое не успело выбрать «пепси». Тому, кто относился к сочинению стихов как к хобби, он никогда руки бы не подал.

У Многорыбыча была невероятная харизма, он обладал способностью к гипнозу, мог завораживать людей. Даже его нежное южнорусское произношение с характерным фрикативным «г», глуховатый прокуренный баритон действовали на многих гипнотически. Особенно поддавались этому гипнозу восторженные, экзальтированные девицы и дамы более чем бальзаковского возраста, тоскующие по идеалу и крепкому мужскому плечу (поэтическому голосу, авторскому кредо – нужное подчеркнуть!) Сам Кузнецов женщин любил и особым образом с ними заигрывал. Помню, как он особенно долго, с подчеркнутым вниманием разбирал стихи уличной (то есть пришедшей на семинар с улицы!) красотки, петушился перед ней, сыпал цитатами. Девушка не понимала и сотой доли из всего его словесного потока. Скучноватый старенький дяденька в мятом пиджаке, со взъерошенными волосами и с мешками под лихорадочно блестящими глазами красотку, увы, не впечатлил. Она потом рассказала мне, что приехала из… Донецка, снимает квартиру в Медведкове, работает в магазине и… пишет стихи. А потом, виновато улыбаясь, попросила у меня денег «у долх». Что понималось под этим «долхом», было написано на ее симпатичном лице. Дело было, если не ошибаюсь, в 1995 году. В Донецке тогда еще не стреляли.

Кстати, не знаю, обратилась ли она с такой просьбой к Поликарпычу. Он-то как раз любил выставить себя в роли кредитора. О шапкозакидательствах Кузнецова можно говорить много. По вот парадокс – некоторые его слова и поступки невероятно актуальны для сегодняшнего дня. Так, например, один украинский поэт, человек уже в возрасте, оказался в Москве совсем без денег. То ли пропил все, то ли обокрали малоросса по пьянке. Кузнецов дал ему очень большую, впечатляющую сумму – то ли в долг, то ли просто так, демонстративно провозгласив: «Украинскому поэту от русского поэта». Обнищавший меньшой славянский брат, ошарашенный и смущенный космической русской щедростью, чтобы хоть как-то продолжить разговор, спросил его о том, как он воспринимает украинскую литературу в контексте мировой, на что Поликарпыч не совсем корректно ответил: «Только великий народ может создать великую литературу». Сейчас такие слова москалю уже не простили бы! Но тогда времена были другие. И чтобы показать, что ты не москаль, совсем не обязательно было скакать.

Девяностые годы еще только начинались, капиталистические зубки только прорезывались, и во что все это выльется, может быть, кто и знал из умных и предприимчивых людей, но только не политически близорукий автор этих строк. В девяностые годы я, по глупости своей, думал, что все еще образуется, встанет с головы на ноги. А с приходом века двадцать первого, бесслезного и меркантильного, понял, что обратного развития не будет уже никогда, что мы попали в такую страшную и колоссальную воронку, из которой уже не выбраться, и что остается только нырять поглубже – там, согласно законам физики, водоворот слабее и есть еще шанс остаться в живых. И помнить, что спасение утопающих есть дело рук самих утопающих. В 1991 году произошли колоссальные, тектонические, необратимые сдвиги. Нам пришлось самим увидеть «планетарные валы мировой истории». И Кузнецов был здесь, увы, не демиургом, а рядовым человеком, крошкой мироздания, и не он двигал «планетарные валы», а они закрутили всех нас – и его, великого и непревзойденного Мастера Всех Времен и Народов, и его великих последователей, и всех совсем даже не великих, но в равной степени подвластных этим безучастным, равнодушным к человеческим судьбам «планетарным валам мировой истории».

Кузнецов, как никто другой, чувствовал этот водоворот. Не случайно незадолго до смерти, в 2003 году, он написал стихотворение, которое точно отражает его мировоззрение в тот последний период. Привожу его целиком.

ТАМБОВСКИЙ ВОЛК

России нет. Тот спился, тот убит,

Тот молится и дьяволу, и Богу.

Юродивый на паперти вопит:

– Тамбовский волк выходит на дорогу!

Нет! Я не спился, дух мой не убит,

И молится он истинному Богу.

А между тем свеча в руке вопит:

– Тамбовский волк выходит на дорогу!

Молитесь все, особенно враги,

Молитесь все, но истинному Богу!

Померкло солнце, не видать ни зги…

Тамбовский волк выходит на дорогу.

8

Каждый человек представляет собой полую матрешку, внутри которой находятся матрешки поменьше. Самая маленькая, последняя матрешечка, находящаяся внутри остальных матрешек, отличается от других одним важным физическим качеством. Она не полая, а цельная, и представляет собой не две закручивающиеся посередине детальки, а единую деревянную раскрашенную болванку.

Я не видел, что собой представляет самая маленькая матрешечка Кузнецова. Я видел только две матрешки. Первую, внешнюю, знали все – суховатый, чуточку грубоватый, немного надменный, скупой на похвалы.

После выпитого внешняя матрешка часто раскрывалась, и обнажалась матрешка № 2 – это был добрый и мягкий человек, немного уставший, немного ребячливый, с потугами на какое-то провинциальное, мужицкое, народное остроумие. О третьей матрешке и матрешке, как сказали бы математики, n+1 («эн плюс первой»), автор этих строк ничего не знает. Пусть о них пишут те, кто знал Кузнецова ближе – им виднее во сто крат.

После защиты диплома, проходившей в актовом зале здания дневного отделения, на кафедре творчества состоялась неофициальная часть. Присутствовал кроме Кузнецова профессор Смирнов с кафедры русской литературы, большой знаток и фанат творчества Бунина. Пили водку. Посмотрев на меня добрым и внимательным взглядом, Кузнецов медленно произнес: «А ведь я так хотел тебя исправить!» Не ручаюсь за точность последнего слова. Возможно, Поликарпыч сказал «изменить». Здесь стилистический оттенок имеет большое значение. Но мне почему-то кажется, что он вполне мог сказать и «исправить». По поводу его любви к «исправлениям» я скажу чуть позже.

В этот момент он впервые обратился ко мне на «ты». Стоял конец июня 1997 года. На Большой Бронной цвел жасмин. На Пушкинской площади работали фонтаны. Толпы людей выходили из фастфудовского чрева самого большого в ту пору в Москве «Макдональдса». Запах картошки фри парил над Пушкинской площадью.

И кому было дело до того, что из дома Герцена через несколько считанных дней выйдет очередной русский писатель, сжимая в руке темно-синюю книжечку, приятно пахнущую клеем и типографской краской, где черным по белому (а точнее, по желтому!) будет написано, что обладатель сей книжечки имеет специальность… «литературное творчество»! Ведь не какой-нибудь «русский язык и литература», этим никого не удивишь, такие дипломы получают простые, как сатиновые трусы, деревенские девчонки!