Одинокий волк русской поэзии (стр. 1 )

ОДИНОКИЙ ВОЛК РУССКОЙ ПОЭЗИИ

Воспоминания о Юрии Кузнецове

1

О смерти Юрия Кузнецова я узнал не сразу. Признаюсь честно – это известие меня больше расстроило, нежели шокировало. Скоропостижная смерть от инфаркта вовсе не была случайностью. В последние годы жизни поэт сильно сдал – и не только физически. «Я иду к закату», – часто повторял он тогда. И все же…

«Большое видится на расстояньи», – писал в своем хрестоматийном стихотворении один из любимых поэтов Кузнецова. Время бежит с умопомрачительной быстротой, оставляя нам подчас только контуры былого. Что-то забывается, уходит на второй план. А что-то вдруг не-
ожиданно вспоминается, приобретает черты новые, зримые, ощутимые, отчетливые. Так вот и думаешь – а почему это мне вспомнилось только сегодня? Почему раньше все это безвылазно валялось в анналах памяти, как металлолом на мокром и неуютном школьном дворе, как разваливающиеся от времени корзины на бабушкином чердаке? И в этом, наверное, и заключается парадокс любых воспоминаний.

Я не был другом Юрия Кузнецова. Был ли я его учеником? И да и нет одновременно. Постараюсь объяснить. Я не был его учеником в том сакральном, возвышенном смысле, который подразумевает продолжение дела некоего Мастера. Именно так, Мастером с большой буквы, великим поэтом и даже гением постепенно стали величать Юрия Поликарповича стихотворцы и критики, удачно сплоченные журналом «Наш современник» на крутой и тернистой стезе создания культа личности и посмертной канонизации одного из интереснейших лириков двадцатого века.

Однако в прикладном, практическом, служебном, административном смысле я как раз в учениках Кузнецова значился. Ведь даже учительница начальных классов будет права, если скажет, что Вася Пупкин – ее ученик. Наверное, и студента Литинститута, официально обучающегося в семинаре Юрия Кузнецова в течение долгих пяти лет, а не просто вольнослушателя, пришедшего на семинар с Тверского бульвара или с Большой Бронной (а ведь и такие бывали!) вполне можно назвать его учеником (студентом, семинаристом – нужное подчеркнуть!)

Не хочу причислять себя к ученикам Поликарпыча и еще по одной причине – можно сказать, психологической. Слишком уж много у наших ушедших талантливых и неординарных людей после смерти остается «друзей» и «учеников». А в случае Кузнецова это особенно характерно. Он уже превратился в некое знамя литературных патриотов, а скорее, считающих себя патриотами, знамя, которым не машет разве что ленивый. Самое печальное, что делает это не только группа его клевретов, действительно хорошо знавших Поликарпыча и изучавших его яркое творчество (вроде пермского писателя, выпускника ВЛК, Игоря Тюленева), но и лица, мало сведущие в поэзии как таковой. Так, Игорь Тюленев, не лишенный кузнецовского шапкозакидательства, на страницах того же «Нашего современника» (2004, № 11) в статье «Так говорил Поликарпыч» (вам это название ничего не напоминает?!) совершенно серьезно провозглашает: «Данте писал свою поэму 8–10 лет, а Кузнецов закончил ее (то есть свою поэму. – Е.Э .) за полгода!» Интересная, я бы даже сказал, шокирующая аналогия. Не говоря уж о том, что быстрота писания и талант не всегда идут рука об руку.

Николай Переяслов в весьма смелом и достойном внимательного прочтения эссе «Латентный постмодернизм Юрия Кузнецова», опубликованном в журнале «Сибирские огни» (2005, №10) указывает на похожие панегирики того же Тюленева. «Когда пишут ныне необоснованно растиражированные (курсив мой. – Е.Э.) Мандельштам, Пастернак или Бродский, – говорит пермский поэт, – виден глазомер, ум и стопка русских литературных словарей... Когда же пишет Юрий Кузнецов, то стихи его вздымаются, как планетарные валы мировой истории. Кипит на гребнях волн суть и бытие поэта, всё: знание, язык, душа и сердце –
сконцентрированы для точного удара, способного пробить Вечность! («День литературы», № 3, март 2003 года).

Ну как не простить ученику Кузнецова крайнюю эмоциональность! Поэт все-таки. Кстати, ни минуты не сомневаюсь в искренности Тюленева. Почти все настоящие ученики (специально на этот раз пишу это слово без кавычек!) Юрия Поликарповича таковы – люди прямые, с принципами, искренне любящие поэзию, нередко воцерковленные и, конечно же, чуткие к слову.

Однако память о талантливом учителе, уважение к нему и создание культа личности – это, как говорят в Одессе, «две большие разницы». Самое печальное, что для этой группы людей он становится такой же знаковой фигурой, таким же кумиром, каким для наших «либералов» стал Иосиф Бродский (я не случайно употребляю это слово в кавычках, постольку те, кого мы сейчас называем «либералами», к либерализму, в его историческом понимании, не имеют никакого отношения, и связывать с этой братией веселое слово «свобода» считаю полной безвкусицей и моветоном).

Тот факт, что Кузнецов стал противоположным полюсом Бродского, меня несколько удручает. Удручает потому, что нелепые железные опилки, однообразные в своей колкости и неотесанности, колючие канцелярские кнопки и скрепки, а также проржавевшие гаечки и гвоздики, приставшие к притягательному полюсу Кузнецова так, что их и отодрать от него невозможно, начинают пищать всевозможными голосами и на все лады о физических свойствах магнитного поля. Если продолжить физические аллегории, то поэзию мне хотелось бы сравнить не с магнитом, у которого ничего нет, кроме двуполярности, а с радугой – ее оттенки переходят друг в друга без отчетливых границ. Действительно, возможно ли определить ту точную границу, которая отделяет желтый цвет от оранжевого, а оранжевый – от красного?

Но не хочу быть категоричным. В какой-то степени я ведь тоже клеврет Кузнецова и на шкале «Кузнецов – Бродский» по своим поэтическим пристрастиям куда ближе нахожусь к нашему гению (то бишь к герою этих воспоминаний, поскольку у слова «гений» в девятнадцатом веке было и такое значение!), чем к более прославленному и весьма симпатичному лично мне нобелевскому лауреату. Хотя никогда не воспринимал мир поэзии как нечто однолинейное, где движение может быть только «вправо-влево».

Итак, продолжу по поводу категоричности и желания ее избежать. На культ Кузнецова можно посмотреть и по-другому. Действительно, что может быть плохого в том, что коллеги чтут память своего товарища? Ведь Поликарпыч не только постоянно публиковался в «Нашем современнике», но и последние годы жизни работал в нем заведующим отделом поэзии! Автор этих строк, оказавшись на Цветном бульваре, забегал подчас в комнатку на первом этаже, слушал его ворчание и терпеливо вдыхал едкий и густой сигаретный дым. Если славословий подчас гораздо больше, чем объективности, то и это можно понять. Свой все-таки… Но плохо, когда панегирики переходят разумные границы и «вздымаются, как планетарные валы».

Мне хочется поделиться своими мыслями и воспоминаниями, и причина этому – та совершенно разномастная, а то и вовсе неверная информация, до сих пор витающая возле ушедшего поэта, значительность которого трудно переоценить. Деятели «либерального» лагеря вообще Кузнецова не замечают, как будто его и не было вовсе. И о смерти его наши «либералы», засевшие в СМИ (патриотов там нет совсем!), не сообщили. И это многообразие реакции на творчество поэта – от полного специального замалчивания до обнаружения в нем «планетарных валов мировой истории» нуждается в некоторой коррекции.

2

Если меня спросят, какова особенная, родовая черта поэта Кузнецова, я отвечу так: «Чувство одиночества». Пожалуй, мне очень редко приходилось видеть и ощущать людей с таким крайним, вселенским ощущением этого чувства. Не бытового, не социального (поэт был женат и имел двух дочерей), но одиночества онтологического. Именно поэтому я вообще весьма скептически отношусь к появившимся «друзьям» Кузнецова. Хотя люди близкие по духу у Поликарпыча, разумеется, были. Здесь, конечно, прежде всего, нужно назвать неординарного Вадима Кожинова, одного из лучших русских критиков двадцатого века, первым заговорившего о нем в своих статьях как о представителе первого ряда русской поэзии не сухим академическим языком литературоведа-профессора, а тем неравнодушным критическим глаголом, который «жжет сердца людей» не меньше, чем само поэтическое слово.

Обычно на семинарах (да и в простых, заштатных литобъединениях) прежде всего обсуждают отдельные строчки, «ловят блох». Юрий Поликарпович, конечно, тоже анализировал строчки, и весьма умело, но прежде всего внимательно изучал самого пишущего человека, пытаясь определить его исконную, родовую черту. А потом ставил диагноз.

В конце апреля 1993 года, окончив первый курс и уходя на каникулы, я спросил у Поликарпыча, чем он посоветует мне заняться летом, ожидая услышать что-нибудь вроде «!» (а он очень ценил этого незаслуженно забытого поэта). Ответ Кузнецова был, как всегда, непредсказуем. «Изменить жене!» – сказал он мне с каким-то особым лихорадочным блеском в глазах.

Это «изменить жене» совершенно непонятно тому, кто не знал Кузнецова. Но поэт обладал неким кодом, расшифровать который дано было далеко не каждому. В данном случае «изменить жене» означало уйти от стереотипов, от гладкописи, пересмотреть свой взгляд на мир. А возможно, изменить и саму манеру письма, изменить той музе, которой служил до этого. Потом, после защиты мной дипломной работы, он опять употребит это слово – «изменить». Но об этом после.

«Надо, чтобы филологическое отношение к слову превратилось у вас в первородное отношение», – повторял он нам, семинаристам. Часто советовал заблудиться в лесу и почувствовать его простор, забраться на высокую горную вершину и посмотреть с нее на дольний мир, поехать на берег океана.

На одном из семинаров Многорыбыч (а так назвал его однажды один из моих сокурсников, поэт из Нового , удачно обыграв такое простое, русское, но несколько архаичное отчество поэта) рассказал о своих ощущениях от Черного моря:

«Когда сидишь на крымском берегу, то совсем не ощущаешь простора, несмотря на то что впереди – открытое море. Чувствуется, что до Турции рукой подать. А вот Тихий океан – совсем другое дело. От него ощущение такое, что нет уже ничего до самой Японии».

Кстати, само это прозвище – Многорыбыч – в семинаре нашем не прижилось, к тому же и от семинара вскоре остались какие-то жалкие крохи – многие убежали к другим руководителям. Но Поликарпычем мы его называли до конца учебы – между собой, разумеется.