Одинокий волк русской поэзии (стр. 3 )

Знайте, Друнина я. Я одна.

Остальные – обман и подделка.

Для Кузнецова эти слова были органичны. Он чувствовал себя всегда только одним, ощущал себя единичным, штучным явлением.

Я не случайно остановился на слове «подделка». В обыденной жизни он употреблял его куда чаще, чем в стихах. Для разговорной лексики Поликарпыча оно было, как говорят лингвисты, высокочастотным. Я не помню ни одного семинара, на котором бы он не употребил это слово хотя бы один раз. Он часто говорил о стихотворцах-фальшивомонетчиках, предлагающих людям денежные купюры, не обеспеченные золотым запасом. Это был очень четкий образ, впечатавшийся в мое сознание раз и навсегда с первого же семинара.

Я и сам чувствовал всегда эту подделку в стихах очень многих людей, окружавших меня с юности. Но я не сумел так точно определить это явление, хотя был близок к этому. Кузнецов расставил точки над i в моем понимании многих проблем, волновавших меня изначально, задолго до встречи с ним.

Сформировал ли он мое творческое кредо? Вряд ли. Но он определил дорогу, по которой надо двигаться, приложил свою руку к еще не застывшему до конца гипсу. Странно, но как человеку он мне дал куда больше, чем как сочинителю. И это – один из вечных парадоксов нашей жизни, поскольку учиться-то я приехал именно литературному мастерству, а не пониманию жизни.

Возвращаюсь к теме «подделки», такой важной и такой актуальной во все времена. Почему-то первыми в числе фальшивомонетчиков стояли у него Бродский и… Высоцкий. Меня это, конечно, устроить не могло. У меня был свой табель о рангах, своя иерархия. Никогда не питая особого пиетета к поэтическому творчеству глубоко симпатичного мне по-человечески Иосифа Бродского, я прекрасно понимал, что если Бродский – генерал в литературе, то Высоцкий заслуживает разве что звание ефрейтора. И вообще замечательный артист Высоцкий был кем угодно, но только не профессиональным поэтом. Именно поэтому, а не из-за каких-то там политических и диссидентских взглядов, и не принимали его в Союз писателей, на что он совершенно напрасно обижался.

5

Особое отношение у Кузнецова было к земной славе. В частности, к славе собственной. Наверное, ни один из писателей, с которыми мне приходилось общаться (за исключением, пожалуй, Федора Григорьевича Сухова), не относился к ней так равнодушно. Сухов, правда, был человек православный, воцерковленный. Кузнецов часто говорил о своем православии, но в его воцерковленности я – увы! – сомневаюсь. Никак не могу, хоть убейте, представить Поликарпыча соблюдающим пост! Юрий Кузнецов, который по средам и пятницам ест только рыбу (в институтской столовой по есинскому талону днем и в нижнем ресторане ЦДЛ вечером). Это нонсенс!

Жажда славы, тщеславие, желание иметь успех – один из важнейших социальных двигателей человека. Говоря о категории славы немного свысока, Кузнецов, вероятно, несколько лукавил.

Теме славы он посвятил специальную двухчасовую лекцию, но почти на каждом семинаре к этому понятию возвращался. Однажды рассказал историю более чем будничную. В библиотеке Литинститута, куда он зашел за книгой, его спросили, с какой он кафедры. «С кафедры творчества. Звать меня Кузнецов. Юрий Кузнецов. Знаете такого поэта?» – «Первый раз слышу», – ответила библиотекарша.

Далеко не каждый современный автор, столкнувшись с таковым положением вещей, начнет это рассказывать своим друзьям, потенциальным читателям на авторском вечере, а тем более своим студентам как нечто смешное. Сейчас в моде другое – создание имиджа популярности. Как часто приходится читать на книжных обложках, видеть в сети такие фразы как «Иван Пупкин – широко известный русский писатель». Извините, кому известный?

В этом заключается некий трюк, весьма тонкая психологическая фишка. Видит домохозяйка в книжном магазине фамилию Пупкина под серийным брендом «Лучшие наши писатели» и в ее эмбрионально чистом мозгу откладывается, что вот именно Пупкин, а не Кузнецов лучший наш писатель, что именно его и стоит читать в первую очередь. «Странно, думает она, что я не знаю этого Пупкина. Вот все знают, а я не знаю. А почему я не знаю Пупкина? – продолжает вертеться в ее голове. – Да понятно, почему. Отстала от литературы. Некогда книги читать. Жизнь сложная, все успевать надо. Но все-таки не зря я в магазин сходила. Теперь я хотя бы знаю, что появился у нас такой талантливый писатель – Пупкин». И пошло-поехало.

Человек более мудрый и скептически мыслящий, знающий цену пиару, улыбнется, но…не пройдет мимо! «А как знать, – подумает он. –
Пиар пиаром, а вдруг это не только пиар? Может быть, Пупкин – действительно лучший?»

Чем более нагло, чем более безапелляционно, чем более топорно проводится буржуазный пиар (не боюсь я этого устаревшего, пахнущего многотиражными школьными советскими учебниками, марксистско-ленинского слова, ни капельки не боюсь!), тем весомее результат. Эти авторы руководствуются циничными словами Марка Твена (говорил ли он это в действительности, для нас не суть важно), что любое упоминание в прессе всегда только плюс для автора, если это не некролог.

Кузнецов учил студентов думать, сопоставлять факты, учил внимательно читать и вчитываться в поэтические тексты. Я, со школьных лет знавший наизусть почти всего «Евгения Онегина», тем не менее, не заметил словечко «хоть» в следующих строчках:

Быть может, он для блага мира

Иль хоть для славы был рожден.

Понять и осознать пушкинское отношение к славе я сумел только после того, как на это короткое словечко обратил мое внимание Юрий Кузнецов.

6

Тем стихотворцам, которые относились к поэзии серьезно и приезжали в Москву на сессии не только водку пить, но и расти в творческом и профессиональном отношении, близка была нарочитая серьезность Кузнецова.

Человеком он был достаточно глубоким, и мышление у него было редкое, мифологическое. Именно на мифологичности мышления поэта хотел бы я немного остановиться, поскольку это одна из его главнейших, родовых, ключевых черт, обойти которую, вспоминая о нем, просто невозможно.

О роли русской мифологии для Кузнецова написано немало. Я, разумеется, не претендую ни на какие литературоведческие лавры, ни на какой научный анализ творчества поэта, тем более что многое уже написано до меня. Хочется отметить другое – практическую сторону этого мышления, важность его для стихотворца.

Утверждение, что научить писать стихи невозможно, давно уже стало общим местом. Но научить мышлению или хотя бы побудить творческого человека к мышлению – очень важно. Этим благородным делом и занимался Юрий Поликарпович, и выполнял его добросовестно, в силу своих способностей. Я уже писал, что педагогического дара у него не было, и преподавать какой-либо предмет, как его преподают в вузах (даже его любимую русскую литературу!) он бы никогда не смог. Сказал бы один раз о фальшивомонетчике Бродском, об имитаторе поэзии Пастернаке и истеричке Цветаевой – и все, пошли бы на него жалобы в деканат. А в Литинституте это было можно, он же не литературу преподавал, а вел творческие семинары. Творческой личности все прощается!

Слово «литературщина» всегда было для него ругательным. Но здесь наш Мастер, что уж греха таить, тоже лукавил. Дело даже не в обилии собственных имен писателей, философов, исторических и литературных героев в его стихах (Пифагор, Герострат, Спиноза, Петрарка, Гете, Пушкин, Державин, Рубцов, Гамлет, леди Макбет и многие другие). Дело в особой памяти поэта, той самой памяти, которая не дает почувствовать себя манкуртом, которая определяет тончайшие культурные и исторические связи между явлениями. Обычно пишут исключительно о русской мифологии, о трехтомнике Афанасьева «Поэтические воззрения славян на природу», который Кузнецов призывал нас штудировать. Хочу отметить, что Поликарпыч был удивительно образован и разбирался не только в родной литературе. Он смело и легко путешествовал по литературам всех времен и народов. Возможно, прозу он знал и не так основательно, поскольку примеры из прозаических произведений приводил гораздо реже. Но знания мировой поэзии у него были совершенно удивительные, настолько исключительные, что мало кто из профессоров филологии мог бы с ним посоперничать в этом отношении (я не говорю о научном анализе, разумеется).

Вообще Поликарпыч не тяготел к академическому, научному знанию. Он воспринимал поэзию прежде всего как художник. Но его колоссальные знания не были мертвым грузом, они, как тончайшая нитяная грибница, причудливыми, едва заметными подземными ниточками ассоциаций удивительно и неповторимо соединялись друг с другом.

Поликарпыч учил нас разбирать стихи, учил читать любые тексты, уходя вглубь, постоянно думая, сопоставляя, ныряя в глубины национального народного самосознания.

Его острое неприятие экспериментальной поэзии – следствие его глубины. Говоря о русском фольклоре, он часто подчеркивал, что в нем нет причастных и деепричастных оборотов, характеризующих книжную и деловую речь, и именно так, без этих оборотов, рекомендовал нам писать. Конечно, эти советы очень спорны. Сама экспериментальная поэзия (это уже мои, а не кузнецовские мысли) в двадцатом веке полностью деградировала. Она шла от гениального Маяковского через талантливых Кирсанова, Асеева и Сельвинского до куда менее ярких Рождественского (Роберта) и Вознесенского, чтобы закончить самобытной и впечатляющей клоунадой совсем уже не имеющего отношения к литературе Д.А. Пригова с его «милицанером». Что же произошло после Пригова, нетрудно представить, если открыть журналы «Знамя» и «Арион». Почему так случилось, пусть анализируют наши уважаемые теоретики.

7

«Поэт, как волк, напьется натощак» – эту рубцовскую строчку любил цитировать Юрий Поликарпович. Вообще тема пития как такового сильно его волновала, и он даже прочитал однажды лекцию на семинаре под названием «Питие» в русской поэзии».

Увы, эта тема имела для Многорыбыча не только теоретический, исторический, культурологический и литературоведческий интерес. Закладывал он капитально. И с каждым годом все больше и больше, зачастую приходя на семинары уже «тепленьким». Однажды даже свалился на лестнице, спускаясь со второго этажа на первый в здании заочного отделения. Проходивший случайно мимо автор этих строк вяло попытался оказать ему первую медицинскую помощь – скорей из чувства долга, чем по необходимости. Но Кузнецов только отряхнулся и что-то гневно пробурчал в ответ. И тем не менее я уверен, что в случае Кузнецова врачу-наркологу делать было бы нечего. Как говорят врачи в таких случаях: «Это не наш больной».