Одинокий волк русской поэзии (стр. 5 )

А ведь творчество! Литературное! Как красиво звучит!

И опять вспоминается наш национальный гений:

Тьмы низких истин нам дороже

Нас возвышающий обман.

Диплом этот сослужил мне добрую службу. Хотя я ни разу его нигде не предъявлял. И при вступлении в Союз писателей, которое произошло через год с небольшим после его получения, в сентябре 1998 года, у меня его не потребовали. Само наличие этой книжечки в ящике письменного стола говорит мне ежедневно и ежечасно, что нельзя писать плохо! Как сказал прекрасный поэт Александр Кушнер (кстати, ни разу в своих статьях не упомянувший имя Кузнецова, считая это, по-видимому, за моветон):

Но лгать и впрямь нельзя, и кое-как

Сказать нельзя – на том конце цепочки

Нас не простят укутанный во мрак

Гомер, Алкей, Катулл, Гораций Флакк,

Расслышать нас встающий на носочки.

9

Мои дальнейшие встречи с Поликарпычем были очень скудны и происходили исключительно в «Нашем современнике», на первом этаже. В то время он практиковал в журнале совершенно нелепую рубрику под названием «Поэтическая мозаика». Под этим заголовком он размещал чуть ли не двадцать авторов, взяв у каждого по одному стихотворению. С одной стороны, это можно представить как некую демократичность, желание раздать всем сестрам по серьгам. Известно, сколько рукописей приходит в любой журнал, а уж в такой авторитетный, как «Наш современник», и подавно. Кстати, это до сих пор один из немногих «толстых» журналов, который читают в глубинке.

Но Кузнецов демократом не был. Да и затея была совершенно глупая, несуразная – как можно представить поэта по одному стихотворению? Даже если взять у Блока «Незнакомку», то и этот гениальный текст далеко не все может сказать о поэте. А если выбрать одно стихотворение из первого блоковского томика? Ведь у Блока есть стихи, особенно написанные до 1900 года, которые ничем не лучше стихов какого-нибудь Виктора Гофмана! Что уж говорить про нас, простых смертных! Я как-то сказал Поликарпычу, что ни в каких «мозаиках» участвовать не желаю, поскольку давно вышел из того возраста, когда испытывают эйфорию при виде своего имени, набранного типографским шрифтом. Наверное, это произошло потому, что я публикуюсь с семнадцати лет.

«Правильное решение», – скупо сказал он мне тогда.

В 2002 году я послал по почте критику Сергею Семанову свою прозаическую книжку «Наваждение», а тот передал ее в отдел прозы журнала. Мне позвонил тогдашний завотделом прозы Андрей Воронцов, сказал, что хочет опубликовать несколько моих рассказов, напечатанных в малотиражной книжке, изданной на спонсорские деньги. Именно с прозы и начались мои публикации в «Нашем современнике». А потом пошли и ежегодные поэтические подборки. А Кузнецов меня так и не напечатал.

Наверное, это и к лучшему, поскольку была у него отвратительная манера – редактировать чужие тексты, не советуясь с автором. Одно дело, когда это журналистский материал (да и в этом случае правила хорошего тона предполагают, что редактор доводит до автора свою правку, а тот соглашается или нет). Белорусский поэт Валерий Гришковец, о котором я уже писал в этих воспоминаниях, в своем литературном дневнике под названием «Одиночество в хаосе мегаполиса», отмечает: «Была одна серьезная подборка – «НС» («Наш современник». – Е. Э.).
№ 9, и та не столько меня порадовала, сколько огорчила: Ю. К. так запустил руку редактора в мои стихи, что было обидно и неприятно (мне) их читать».

Юрий Поликарпович, скорей всего, и представить себе не мог, какие чувства может вызвать у несчастного автора его правка. Я как никто другой разделяю горькое недоумение, охватившее стихотворца. Вспоминаю далекий 1980 год, мою первую в жизни публикацию – в многотиражной, безгонорарной газете. Первый раз увидел я свою фамилию, набранную типографским шрифтом, и был шокирован тем, что редакторша многотиражки, славная и добродушная женщина, относившаяся ко мне по-матерински, сделавшая мне в дальнейшем много всего хорошего, не просто изменила мои строчки, но вложила в них диаметрально противоположный смысл. «О люди, на земле вы сущая случайность» – так начиналась первая строчка стихотворения семнадцатилетнего человека. В газете же было написано: « О люди, на земле вы не случайность».

Но тогда была советская цензура. Когда через четыре года та же редакторша опубликовала в той же газетке мое стихотворение, где фигурировало слово «морг», ее вызвали на партбюро и назвали опуб-
ликованные стихи упадническими. У бедной женщины был гипертонический криз. Вспоминаю ее красное, как помидор, лицо, запах валерьянки в узкой редакционной комнатке, дрожащие ручки худенькой и субтильной машинистки, капающей вышеупомянутую валерьянку в граненый стакан с водой.

Но Кузнецов правил стихи уже в другое, свободное, либеральное время. Зачем? Наверное, хотел, как мастер, лучше обточить неотесанный брусок. Но ведь это, по меньшей мере, странно… Мне кажется, что крупный писатель обязан быть хорошим психологом. Какой же ты писатель, если не в состоянии предвидеть, какие чувства могут вызвать твои поступки у другого человека?

Интересно, как бы он среагировал, если бы Гришковец где-нибудь подредактировал его стихи?

Почему же Поликарпыч так делал? По-видимому, считал себя в праве. Он вообще любил ставить диагнозы поэтам. Ахматова была у него рукодельницей, которой нужно было не стихи писать, а вышивать крестиком. Цветаеву часто называл «талантливой истеричкой». Юрий Поликарпович, должно быть, и не знал, что понимают под истероидностью. Ведь у Цветаевой никогда не было патологической демонстративности. Под истероидностью наш Мастер, скорей всего, подразумевал повышенную эмоциональность и экзальтированность Цветаевой, ее импульсивность, а подчас и невыдержанность, склонность к аффектам. Но тогда куда правильнее говорить о «талантливой психопатке».

Похоже, что и себе он тоже поставил диагноз. Но на этот раз медицинский и, скорей всего, совсем уже неверный. Пишу «скорей всего», потому, что на сто процентов ручаться не могу.

Последние недели жизни Поликарпыч жаловался на радикулит, даже ходил в теплом пуловере, нелепо торчащем из-под мятого пиджака или грубой джинсовой куртки. Почему-то мне кажется, что никакого радикулита у поэта никогда и не было, а были приступы прогрессирующей стенокардии, которая и привела его в конечном итоге к инфаркту миокарда в ноябре 2003 года. Хотя, кто его знает, может быть, и радикулит был. Или, на худой конец, межреберная невралгия.

10

Хорошо, что его помнят, что выходят его книжки. Так, по инициативе Вячеслава Огрызко, удивительно темпераментного и бодрого критика и литературоведа, было подготовлено и издано собрание сочинений Кузнецова. Проводятся научные конференции, посвященные его творчеству. Плохо, что доклады на конференциях читают зачастую одни и те же люди. Хотя должен заметить – круг докладчиков постепенно увеличивается и растет среди них число людей молодых, незашоренных, а также тех, кто не знал лично Юрия Поликарповича, людей, не вдохнувших ядовитого воздуха «команды».

Небо русской поэзии усыпано звездами, и много на нем самых разных звезд – крупных и мелких, ярких и не совсем ярких. А ведь из курса астрономии мы помним, что яркие звезды – вовсе не те, которые крупнее, а те, которые находятся ближе к нам.

И горит на этом небе ровным холодноватым светом звезда замечательного русского поэта Юрия Кузнецова.