Очерки колонизации Павлодарского Прииртышья царской Россией (стр. 8 )

Казаки несли в степи полицейские и жандармские функции. с возмущением писал: «Всякий честный человек, видевший лично нагаечный способ взимания пошлин казаками с киргиз… не может не возмутиться этим до глубины души» [63, с.4].

Таблица 8 - Взимание ремонтной пошлины с казахов в гг.

Год	НАТУРОЮ:	ДЕНЬГАМИ:
Лошадей	Волов	Баранов	За лошадей	За баранов и рогатый скот	ВСЕГО
Рубли	Коп.	Рубли	Коп.	Рубли	Коп.
1823 1824 1825 1826 1827 1828 1829 1830 1831 1832 1833 1834 1835 1836	400 442 670 591 580 592 554 587 599 274 191 326 265 292	54 43 39 96 91 118 157 185 186 144 119 166 89 34	1791 1172 1423 1816 1864 2015 1582 1362 1362 896 606 866 766 734	13855 6801 6049 7688 8471 11197 6692 7514 8620 14063 8371 11728 14331 17745	29 7½ 50½ 52½ 73½ 75 87½ 38 76 20 12 37 20 12	5479 5624 6484 7158 6761 7838 7359 9893 10389 9127 14791 9585 12035 14798	33½ 32 91 10 10 50 70 42 17 61 96 50 95 26	19334 12425 12534 14841 15247 19031 14052 17407 19009 23190 23763 21313 26367 32543	62½ 31½ 41½ 62½ 82½ 25 57½ 80 9 81 9 87 15 39

Сбор ремонтной пошлины в 1871 году он составил 12721 руб., в 1872 груб., в 1873 груб., в 1874 груб., 1875 груб., в 1876 груб., в 1877 груб., в 1878 груб., и в 1879 груб. В 1880 году, по ходатайству тогдашнего Генерал-губернатора Западной Сибири и Войскового Атамана Сибирского казачьего войска Генерал-адъютанта Казнакова, ремонтная пошлина, Высочайше утвержденным положением Военного Совета была совершенно отменена и заменена обыкновенной арендной платой за пользование войсковыми землями, взимаемою безразлично со всех арендаторов, как киргиз, так и не киргиз, мещан, купцов, казаков, крестьян и всякого рода разночинцев [33, с.79].

Выдача в наем лошадей казахами летом, зимой, но чаще конечно, под зиму, нежели дать под лето. «Нанимают их, кроме торговцев и казаки, хоть чем дальше, тем с большим трудом. В случаях джута … киргизы о плате за отданную под жир (так называется в степи отдача в наем) лошадь вовсе не хлопочет, была бы только отдана назад скотина, но вот этого-то последнего казаком не выполняется, а если и возвратится владельцу его лошадь, на которой станичник заработал в год куда более того, что стоит сама скотина, то в таком жалком, совсем негодном виде. На такое невыполнение контракта киргиз не обратит внимания разве только при тамырстве, - в противном случае жалуется, конечно, проигрывает, и перестает доверять казаку» [39, с.30].

«Изучив характер киргиза, казак пользуется им как своим слугою; тамырясь только с богатыми, никогда не прочь, насколько можно, обобрать и менее достаточных, употребляя при этом те же самые уловки, какие употребляет и киргиз, с той разве разницею, что впросак никогда не попадает, что зачастую случается с киргизом, а попавшись всегда выпутается, чего, напротив, с киргизом не бывает, в какой бы ни было тяжбе с кочевником, отдавшись тому же суду биев, казак всегда останется в выигрыше, и киргиз никогда не аппелирует выше, а если только случится получить с казака по окончания решения какое-нибудь вздорное удовлетворение, то в аул возвращается просто победителем. Признавая над собой безусловное превосходство казака, киргиз чрезвычайно доволен тем, что последний не уклоняется от суда биев и вообще, разумеется не без цельно, подчиняется все народным обычаям. Вследствие этого, сколько бы не терпел киргиз от казака проторей и убытков, он все-таки чтит его более нежели, например, солдата, который почему-то представляется степняку просто страшилищем. «Казак урус хороший человек, потому что он нас боится и мы его боимся; солдат человек не хороший, потому что бесправно все у нас отнимает». Если же сосчитать убытки, которые при проходе через степь солдат, понесли киргизы поставкою, например, кошем, юрты, скота и прочее, без всякого, зато вознаграждения. То разумеется все это – ничто в сравнении с тем, что потеряло кочевое население от находящихся с ним в постоянных отношениях казаков; а между тем выше приведенная фраза повторяется каждым киргизом. Приноровившись к понятиям кочевника, казак никогда у него аркана не украдет (воровство таких вещей не терпимо), но зато все, что можно, возьмет у него взаймы с тем, разумеется, чтобы никогда не отдать, и киргиз, в этих случаях никогда не позволит себе обременять начальство жалобою; он попытается сначала потамыриться с таким казаком, а встретив отпор, пожалуй, потащить его к бию, от чего смышленый казак, конечно, не отважится, иначе в знакомых волостях его бы не принимали бы потом радушно; ввиду этого последнего обстоятельства, отдать половину или треть из взятого взаймы для него не обидно, есть даже расчет, а киргиз между тем совершенно счастлив. В вещах более важных, как например, в угоне лошадей, в ходу конечно тот способ, который не замедлит применить к делу и киргиз в отношении к казаку, с той разницею, что последний украденную у него киргизом скотину почти всегда разыщет, а если она заколота, возьмет свое с аула, которому принадлежит вор, хотя бы последний в этом и не сознался, киргизу такая операция никогда не удается, и как не изощряется он в тонкостях обмана и воровства, казак все-таки берет в этом отношении вверх, вот почему все случаи, дающие ему, то есть казаку, повод вступать в какие-нибудь отношения с киргизом, первый считает лучшим и полезнейшим препровождением времени своей скучной степной жизни. Отправляясь в какую-нибудь служебную поездку по волостям налегке, казак возвращается с несколькими халатами, ситцами, парчою, мерлушками, деньгами, а иногда и с лошадьми дареными или подученными от киргизов, во время летних работ, что почти выходит одно на одно» [38, с.403-404].

Возможно, подобные ухищрения казаков по отношению к казахам и имели место в бытовых контактах. Однако не стоит умалять того, что между казахами и сибирскими казаками были действиетльно порой дружетсвенные отношения, настоящее «тамырство». Об этом свидетельствуют, например, воспоминания казахов Баян-Аульского округа. Так, Адилхан Коккулаков рассказывает: «В старое время каждый казах имел своего знакомого среди станичных казаков и крестьян. Бывало по нужде заедешь в Дуан (приказ), сразу остановишься у своего друга и через него приобретешь себе нужные вещи, а иногда он сам отдает свое». На лето они приезжали отдыхать в степь к своим друзьям-казахам [12, с.158].

С приходом в степь колониальной администрации появилась и бюрократия со всеми ее особенностями. Поручик Генерального штаба Герн фон В. К. во второй половине XIX века утверждает в своем труде «Характер и нравы казахов», что сибирские казаки «внесли вклад» в распространении среди казахов «кляузничества». Автор писал: «Если горожанин или казак умеет, хоть немного болтать по-казахски, то заявляет себя ходатаем по казахским делам, подстрекает казахов к писанию и подаче разных просьб и исков для того только, чтобы сорвать с просителей несколько рублей за написание прошения (арыз) и получить возможность ворствовать» [20, с.11]. «Пригородные и пристаничные казахи действительно отличаются кляузничеством и плутовскими проделками со своими же родовичами, приезжающими из глубины степи в город, на базар» [20, с.12].

Сибирские казаки имели постоянные экономические, хозяйственные контакты с казахами. Приспосабливаясь к местным природно-климатическим условиям, к традициям коренного населения заимствовали многие элементы материальной и духовной культуры.

В первые десятилетия колонизации Сибири и Казахстана одним из источников женского пополнения являлись покупка женщин у местных народов, в том числе и у казахов [2, с.98]. Покупались казахские дети для рабства, женщины для «женитьбы». 40-летняя «инородческая баба» стоила 12 руб., а девочка-казашка обменивалась на 2-х быков, 2 кирпичика чаю, красную кожу и четверик крупы [25, с.132]. Покупка женщин сочеталась с прямым насильственным захватом женщин и девочек. В 1891 году писал «Сибирские казачьи команды нарочно отправляются в улусы или юрты калмыцкие и киргизские, чтобы, по словам актов, захватывать в полон калмыцких и киргизских баб, девок и ребят, и сибирская губернская канцелярия «взятую добычу людей отдавала им в раздел»» [72, с.169]. Таким образом, матерями некоторых казаков были казашки, что отразилось на их физиологическом облике.

К примеру, Ф. Усов писал: «встречаются между казаками потомки киргиз, калмыков и мордвы. Вообще, уклонения от русского типа к монголоидному нередки. Это объясняется тем, что на пограничных сибирских линиях долгое время было чрезвычайно мало русских женщин, и казаки женились на инородках» [64, с.68].

Проживая на протяжении всей жизни в степи, казаки приспосабливались к природным условиям, знали местность как коренные жители. Как писал : «От беспрестанного пребывания в степи, они хорошо ее знают, привыкли к ее однообразным возвышениям и владеют такой же способностью не заблудиться в ней, как и сам Киргиз, тогда как солдат в состоянии заблудится, отошедши полверсты от большой дороги. Наконец, они такие же наездники, как кочевые Киргизы, и, живя в постоянных сношениях с ними, хорошо знакомы с их обычаями и всеми военными хитростями» [50, с.22].

Повседневные хозяйственные заботы казака в степи всегда требовали поисков товарищей из местного населения. «В походе он наполовину остается промышленником, заботящимся об оставшемся на линии семействе; живя в степи, на каком-нибудь пикете, он завязывает сношения с окрестными Киргизами, торгует с ними на разную железную мелочь, выделывает овчины, шьет конские сбруи и проч.» [50, с.23].

В результате долгого проживания на одной территории, хозяйственно-бытовых контактов казаки многое заимствовали в хозяйстве, быте, материальной культуре, их влияние было настолько явным и сильным, что обращало внимание официальных кругов, а также исследователей и путешественников. «…Казаки, живя с киргизами, совершенно окиргизились, - отмечала Семипалатинская администрация во второй половине XIX века, - и говорят не только с киргизами, что было бы понятно, но и между собою по-киргизски, считая этот язык более легким для себя, носят они также киргизскую одежду. Маленькие дети казаков – и те говорят по-киргизски» [см 44, с.255]. В 1876 г. пишет: «В одежде казаков много восточного, перенятого от киргиз и татар; это происходит, конечно, от дешевизны бумажных среднеазиатских материй и разных предметов киргизской одежды, сравнительно с привозимыми в станицы русскими изделиями. Всего больше полюбился казакам восточный бумажный халат, его носят во всякое время: в будни и праздники, богатые и бедные. Даже, находясь на службе в отрядах, в лагерных сборах и т. п., казак при первой возможности облекается в халат, который щеголевато подвязывает обыкновенным русским поясом, образуя сзади множество складок, Кроме того, казаки носят по праздникам киргизского покроя камзолы (бешметы) из бумажной материи и такие же узенькие штаны, суконные, триковые и нанковые казачины, а также партикулярное платье; в рабочее время киргизского шитья армяки. Зимою овчинные шубы и полушубки, ергаки из цельной конины, шерстью вверх (род дахи), кожаные или плисовые чамбары (широкие шаровары), которые запускаются в сапоги. Летом на голове форменная казачья фуражка с козырьком и кокардой, или гражданская фуражка с козырьком; зимою бараньи тяпки, a в дороге овчинные киргизские малахаи с острым верхом и с лопастями, прикрывающими уши» [64, с.271-272]. в «Заметках о Сибирском казачьем войске» также констатировал этот факт: «Киргизский язык не только не пренебрегается, но считается разговорным; киргизские обычаи также многие усвоены: так, например, казаки охотно пьют кумыс и едят конину… Около Коряковской станицы происходит самое сильное взаимодействие русского и киргизского духа. Недалеко от Коряковской станицы находится другая станица – Ямышевская, в которой в прежнее время было сделано такое сближение между двумя народами, что обе расы здесь отчасти смешались… здесь много между казаками крещенных киргизов и даже киргизок, так что здесь можно встретить хоровод из смуглых и плоских лиц и можно услышать песню, представляющую много смесь киргизского языка с русским. Все окрестные киргизы сделали много заимствований из русской жизни и даже многие живут в землянках, по крайней мере в зимнее время, а казаки здешние, в свою очередь, подчиняются сильному влиянию киргизов, следуют в одежде их модам и в домашней жизни предпочитают киргизский язык своему» [7, с.6-7]. Также в другой статье писал: «Как на левом, так и на правом берегу Иртыша, к линии примыкают киргизские кочевья, так что здешние казаки окружены Киргизами и находятся под их исключительным влиянием. Почти все население говорит на киргизском языке, нередко предпочитая его, легкости ради, родному языку. Для многих это колыбельный язык, потому что няньками и стряпками здесь бывают Киргизки. Не только простые казачки, но и казачки – барышни болтают здесь по–киргизски. Киргизский язык услышишь повсюду: в тихой беседе о сенокосных пайках, которую ведут между собой казаки, сидящие на завалине; в разговоре ямщиков, хлопочущих на станции около экипажа, проезжающего чиновника; иногда даже в суде, потому что между здешними казаками встречаются лица, которые обстоятельнее рассказывают дело на киргизском языке, чем на русском языке. Рассказывают анекдоты о станичных начальниках, которые в своих рапортах сбиваются с русского языка и оканчивают доклад на киргизском. В станице Белокаменской была одна сотница, которая знала киргизский язык и киргизские юридические обычаи в таком совершенстве, что киргизы приезжали к ней судиться; ее киргизы звали «бий-байбиче», то есть госпожа судья. Киргизские привычки простираются и на одежду и пищу казаков. Подобно кочевнику, иртышский казак любит носить широкие плисовые шаровары, халат из бухарской парчи или саранжи и лисью шапку, называемую по-киргизски «борик». Иртышский казак – страстный охотник до киргизских национальных блюд. Он ест конину и казы и не уступает ему в способности выпить торсык кумыса. Есть старые казаки, которые колют собственных лошадей на еду. Кроме этих внешних черт, иртышские казаки заимствуют у киргизов многие предрассудки, понятия и убеждения. Казак, как и киргиз, считает за стыд сесть на коня без нагайки, надеть холщевые шаровары и прочее» [46, с.111-112]. подметил: «…в Западной Сибири, на границе Киргизской степи, где казаки, мало того, что перешли местами к скотоводству, но заимствуют у киргизов одежду, обычаи, язык. Нравы эти проникли даже в среду офицерского сословия. Иногда офицеры являются в города совершенно окиргизившиеся» [72, с.111-112]. Известный Семипалатинский краевед Н. Коншин писал: «Дом казака гораздо богаче и чище не только зимовки киргиза, но и любой избы крестьянина, но этого нисколько не исключает возможности найти у казака те же вкусы, как у киргиза. Оба любят украшать свои зимние помещения коврами, оба питают пристрастие к сундукам (часто пустым у киргиза), которые должны свидетельствовать о богатстве хозяина. Костюм казака, его цветной бешмет с длинными рукавами – очень напоминает костюм богатого киргиза» [35, с.179]. Из казахских головных уборов казаки Прииртышья нередко носили лисий «бөрік», а в зимнее время многие одевали казахский «тымақ». Из казахской обуви среди казачьего населения довольно широкое распространение получили сапоги казахской работы, так называемые «саптама-етік», надеваемые на ноги, как и у казахов, с войлочными чулками (киіз-байпақ). Носившие «саптама-етік» старики из казачьих поселков утверждают, что такие казахские сапоги в условиях Восточного Казахстана и Прииртышья являются самым удобным видом обуви, так как войлочные чулки хорошо защищают от сильных морозов, а кожаные сапоги, надеваемые на «байпақ», не пропускали сырости даже во время слякоти [6, с.149-150].

Соседство с казахским аулом оказало заметное влияние на пищу прииртышских казаков, несмотря на то, что в пище русского населения главным образом преобладали продукты земледелия. Как писал Н. Коншин, что прииртышские казаки поглощали не меньше чашек кумыса, чем «заправский киргиз», охотно ели с одного блюда баранину или конину, хотя такие блюда сами не готовили…[60, с. 42] Многие казаки делали из молока «ірімшік» и «құрт» казахским способом и употребляли их в пищу. Все слои казачьего населения Прииртышья в большинстве случаев до некоторой степени и чай пили также по-казахски, то есть сидя на полу за круглым и низким столиком казахской работы [6, с.150-151].

На дворе у богатых казаков нередко можно было встретить войлочные юрты, куда переходили жить летом, а менее состоятельные казаки, как правило, в летний период проживали в выстроенных во дворе помещениях, называемых «завозня», что также является заимствованной от казахов традицией [35, с.179].

Здесь нужно обратить внимание на то, что простым казакам знание казахского языка необходимо было для торговли, а атаманам, офицерам, чиновникам для разрешения дел казахского населения.

2.5 Сибирское казачье войско как орудие самодержавия в подавлении национально-освободительных восстаний казахского народа

Подавление национально-освободительных восстаний казахского народа руками казачества являлось целенаправленной политикой царизма. Самодержавие успешно использовало в своих целях казачьи отряды. Подавление антиколониальных протестов кочевников казаками наносило отрицательный эффект во взаимоотношениях двух сторон.

В отличие от других выступлений, в основе восстания, руководимого Саржаном Касысовым, были сильны политические мотивы, а именно – стремление к возрождению независимого Казахского ханства под главенством потомков Аблая - султанов Касымовых.

Если восставшие под предводительством Жоламана Тленчиева в 20-х гг. XIX века, Исатая Тайманова и Махамбета Утемисова в 30-х гг. XIX века требовали, в первую очередь, возврата пастбищ, отобранных колониальной администрацией, то сыновья султана Касыма добивались восстановления ханской власти и передачи им ханского титула. Из этого следует, что в национально-освободительном движении Саржана Касымова тесно переплелись земельный вопрос (территориальный) и вопрос «короны» казахской государственности [8, с.22].

Для усмирения восставших царизм использует силу военного оружия, активно привлекая к подавлению движения сибирское линейное казачество. Хорошо организованные, мобильные казачьи войска Российской империи умело применяли различные тактические приемы в ходе борьбы с восстанием казахского народа под предводительством Саржана и Кенесары Касымовых.

Резко возрастает роль и место сибирских казаков во внешней политике России по отношению к Казахстану с 1822 года, после введения «Устава», так как они обеспечивали безопасность возникавших русских учреждений.

Число высылавшихся в степь отрядов сибирских казаков возрастало с каждым разом, по мере увеличения там новых русских укреплений. Так, например, если в 1826 году в Среднем жузе пребывали только 2 отряда, Кокчетавский и Каркаралинский, с численностью в 452 строевых казака, то в 1836 году отрядов стало в 4 раза больше. Общая численность находившихся при них казаков соответственно возросла более чем в 2 раза (до 1000 человек всего и 219 находилось в резерве), о чем свидетельствуют следующие статистические данные.

Таблица 9

Наименование внешних округов	Сколько человек находилось во внешних округах на 4 апреля 1836 года
	Резерв
Офицеров	Урядников	казаков	казаков	Урядников
Аман-Карагайский	3	11	120	17	3
Кокчетавский	3	23	117	45	27
Учбулакский	2	4	45	24	4
Акмолинский	3	10	117	24	4
Пикет на реке Нуре	1	5	50	-	-
Баян-Аульский	2	7	92	10	6
Каркаралинский	2	10	96	17	3
Аягузский	3	11	128	23	6
Кокпектинский	2	5	68	30	6
Всего	21	86	893	180	39

Командировки в казахскую степь приветствовались казаками: это освобождало их от изнурительной работы в собственных хозяйствах, бесплатного труда на многочисленных войсковых предприятиях, давало возможность обогатиться за счет военной добычи, о чем открыто сообщалось в периодической печати XIX столетия. Один из авторов с сочувствием к казахам писал: «Жажда добычи вела за собой военные походы русских, которые совершались под предлогом возвращения ворованных вещей и пленных. Эти походы позорят все сношения сибиряков с киргизами и вплоть до половины разоряли киргизов до нищеты» («Дело», 1869, №3, С. 1) [см 8, с.23-24].