Книга «Жизнь на пути правды (Митрополит Филарет из рода Вахроме­евых)» (стр. 10 )

Вот и теперь, уже после третьей редакции, она лежит у меня без движения. Издать такую книгу без протекции нет возможности. Говорю об этом скрепя сердце, так как за эти годы испробовал все прямые пути — и безрезультатно… Несмотря на то что по поводу монографии были высказаны рецензентами одобрения. Разумеется, были и критические замечания, что вполне понятно и даже желательно при разборе такого труда. Но они высказываются обычно для улучшения работы, а не для ее отвода!

Например, весьма положительный отзыв дал в своей рецензии Борис Александрович Покровский, народный артист СССР, главный режиссер Большого театра. В то же время он сделал ряд полезных замечаний. Например, его как режиссера не удовлетворили, как он выразился, «формулировки, определяющие качество музыки сепаратно от «оперности». Ему показалось, что выражение «cила оперы в мелодической привлекательности» якобы говорит о качестве музыки вне зависимости от драматического действия — но это, разумеется, здесь так не подразумевалось. Ранее по тексту говорилось, что музыка в «Онегине» — это зеркало человеческих чувств, поэтому местами так тонки нюансы лирических эпизодов этой оперы. Конечно, здесь можно было бы оговорить драматическую ситуацию, которая в отдельных случаях вызывает к жизни такие тонкие нюансы, хотя ранее в обобщенном изложении об этом уже говорилось... Такое замечание рецензента для автора, конечно, полезно. Он будет осторожнее в выборе формулировок, чтобы нельзя было трактовать их превратно.
И все же, несмотря на ряд замечаний, рецензент заключает свой отзыв таким выводом: «Это все детали, требующие редакции. Хорошо, если бы подобные монографии появились о всех выдающихся операх, любимых народом. Хотя бы десять-двенадцать. Такие как «Хованщина», «Борис Годунов», «Пиковая дама», «Князь Игорь», «Снегурочка», «Руслан и Людмила», «Иван Сусанин»». Значит, рецензент этим заключением признает работу достойной для публикации!

Спрашивается, зачем же тогда давать на рецензию работы, когда издательство не считается с мнением специалистов, которые в большинстве своем куда выше рангом, чем кабинетные работники редакций.

* * *

Вторая половина лета в 1972 году была на редкость жаркой; так, например, 10 августа было + 33 градуса, 11 августа тоже + 33, 22 августа в Москве было + 36 (впервые за 100 лет такая температура в этот день). Дождей не было. Устал бороться с засухой: надо было спасать плодовые деревья, особенно молодые. Первый небольшой дождь прошел 24 августа, а 26 августа была гроза и опять небольшой дождь.

Природа постепенно оживала. Осень в этот год была тоже теплая. Всю первую декаду декабря стояла плюсовая температура даже ночью.

В декабре Владыка выезжал в Цюрих на собеседование по линии Христианской Мирной конференции и вернулся поздно вечером 14 декабря. Обедня и Филаретовский вечер в этот день прошли хорошо. 17 декабря мы вернулись домой. Сразу навалилась корреспонденция. Юрий Николаевич прислал просмотреть 9 моих статей после его редактирования. Некоторые из них он довольно сильно «пересмотрел». Материал, разумеется, мой, но изложение его мне не всегда нравилось. Однако я оставил всё без изменений.

На встречу нового 1973 года Владыка и отец Даниил приезжали
к нам...

* * *

Работа над рукописью прервалась в 1982 году из-за болезни Варфоломея Александровича Вахромеева († 1984).

Примечания к воспоминаниям
Варфоломея Александровича Вахромеева

По благословению Высокопреосвященного Филарета (Вахромеева Кирилла Варфоломеевича), Митрополита Минского и Слуцкого, Патриаршего Экзарха всея Беларуси, нами ведутся исследования по изучению рода Вахро(а)меевых.

Подлинным «маяком» в море архивной документации, касающейся рода Вахро(а)меевых, были для нас воспоминания Варфоломея Александровича — отца Патриаршего Экзарха. Стараясь как можно бережнее относиться к аутентичному тексту, мы дополняли авторскую речь собственными замечаниями лишь в случае крайней необходимости.

Имеем надежду, что изучение и анализ найденных архивных документов и других источников о носителях фамилии «Вахро(а)меевы» и об их потомках принесет благой плод.

* * *

1. На сегодняшний день составлена родословная Вахро(а)меевых, которая изложена в виде «поколенной росписи», начиная с середины XVII века. Генеалогическое древо насчитывает 290 лиц.

Ниже приводится перечень родоначальников по линии Варфоломея Александровича Вахромеева, отца Высокопреосвященного Филарета (Вахромеева Кирилла Варфоломеевича), Митрополита Минского и Слуцкого, Патриаршего Экзарха всея Беларуси:

Алексей Маслеников (сер. ХVII в. – ум. до 1678 г.).

Вахромей (Варфоломей) Алексеевич (вторая пол. XVII в. – ум. до 1709 г.), носил фамилию «Маслеников».

Никифор Вахромеевич (Варфоломеевич) (род. ок. 1669 г. – ум. до 1737 г.), носил фамилию «Маслеников».

Яков Никифорович (род. ок. 1714 г. – ум. 15 июля 1797 г.), носил фамилию «Маслеников», а затем «Вахромеев».

Андрей Яковлевич (род. в 1744 г. – ум. 13 февраля 1788 г.), он и все его потомки носили фамилию «Вахро(а)меевы».

Фёдор Андреевич (род. ок. 1762 г.– ум. 23 января 1806 г.), носил фамилию «Вахро(а)меев».

Иван Фёдорович (род. 12 октября 1786 г. — ум. 9 декабря 1839 г.), носил фамилию «Вахро(а)меев».

Александр Иванович (род. 12 февраля 1813 г. – ум. 7 июля 1895 г.), подписывался как «Вахромеев», а вслед за ним и все его потомки.

Иван Александрович (род. 13 августа 1843 г. – ум. 26 декабря 1908 г.).

Александр Иванович (род. 27 февраля 1875 г. – ум. 1921 г.?).

Варфоломей Александрович (род. 5 марта 1904 г. – ум. 11 декабря 1984 г.).

2. Как явствует из Поколенной росписи рода Вахро(а)меевых, прапрадедом Варфоломея Александровича был Иван Фёдорович Вахро(а)меев (род. 12 октября 1786 г. – ум. 9 декабря 1839 г.), а не Иван Михайлович.

3. По «поколенной росписи» рода Вахро(а)меевых Александр Иванович Вахромеев (род. 12.02.1813 г. — ум. 7.07.1895 г.), прадед Варфоломея Александровича, был женат трижды.

Первой супругой Александра Ивановича была Варвара Васильевна Блинова (род. ок. 1815 г. — ум. 1 февраля 1840 г.), дочь купца Василия Васильевича Блинова (Ф. 661. Оп. 1. Д. 30. Л. 9), торговавшего хлебным товаром (Ф. 501. Оп. 1.
Д. 858. Л. 60). Умерла в родах в возрасте 25 лет, упокоилась на городском Леонтьевском кладбище (Ф. 230. Оп. 2. Д. 68. Л. 309об. – 310). Рожденная тогда ее дочь, Надежда, умерла через два месяца, 1 апреля 1840 г.

Вторым браком Александр Иванович был женат на Глафире Дмитриевне Чепахиной (род. 5 апреля 1821 г. – ум. 13 января 1853 г.), дочери купца Дмитрия Александровича Чепахина и его жены Александры Сергеевны (Ф. 230. Оп. 1.
Д. 8206. Л. 200об.). Семья Чепахиных вела торг железным товаром (Ф. 501. Оп. 1.
Д. 384. Л. 10). Венчание состоялось 25 января 1842 г. в Благовещенской церкви
(Ф. 230. Оп. 2. Д. 230. Л. 172об.). Глафира Дмитриевна умерла в родах и была погребена на Леонтьевском кладбище (Ф. 230. Оп. 2. Д. 1486. Л. 173об. – 174).

Третья супруга Александра Ивановича, Мария Михайловна Латышева (род. ок. 1835 г. – ум. 13 августа 1888 г.), была дочерью купца из Ростова (Ярославская губ.) Михаила Фёдоровича Латышева. и его 19-летней невесты состоялось 24 октября 1854 г. в Благовещенской церкви (Ф. 230. Оп. 2. Д. 1487. Л. 165об.). Мария Михайловна скончалась от паралича в возрасте 53 лет и была похоронена на Леонтьевском кладбище (Ф. 230. Оп. 11. Д. 326.
Л. 159об. – 160).

В тексте «Воспоминаний» Варфоломей Александрович говорит, что вторую супругу его прадеда звали Феодосия Михайловна, и указывает, что его дед Иван Александрович был сыном от этого брака. Однако в поколенной росписи рода Вахро(а)меева фигурирует женщина по имени Феодосия Михайловна, по фамилии Лядкова (род. 1 июня 1789 г. – ум. 21 апреля 1821 г.), дочь посадского, которая являлась первой женой прапрадеда Варфоломея Александровича, Ивана Фёдоровича Вахро(а)меева (12.10.1786 г. – 9.12.1839 г.). Дата ее рождения установлена по надписи на надгробии («Здесь покоится тело ярославская купчиха Феодосия Михайловна Вахрамеева скончавшаяся 21 апреля 1821 года жития ей было 31 готъ
10 месе и 20 дней»). Умерла она от чахотки, похоронена на Леонтьевском кладбище (Ф. 230. Оп. 14. Д. 3722. Л. 127).

В связи с этим выступим с предположением, что дед Варфоломея Александровича, Иван Александрович Вахромеев (13.08.1843 г. — 26.12.1908 г.), родился от второго брака его прадеда Александра Ивановича с Глафирой Дмитриевной Чепахиной. Его крестным был отцовский брат Михаил Иванович (Ф. 230. Оп. 2. Д. 311. Л. 190об.).

Эти доводы можно подтвердить и такими сведениями: когда Иван Александрович будет венчаться, то поручителями по жениху будут ростовский купеческий сын Николай Латышев и ярославский мещанин Алексей Дмитриевич Чепахин — по свидетельству регистрационных документов
, дядюшка жениха.

4. Надежда Александровна Вахромеева родилась 11 сентября 1847 г. от второго брака Александра Ивановича с Глафирой Дмитриевной Чепахиной (как на то указывают даты) и была их третьим ребенком из четверых совместных детей
(Ф. 230. Оп. 2. Д. 749. Л. 196об.).

В 1866 г. Надежда Александровна была выдана замуж за купца из
Ростова Ярославской губ. Андрея Александровича Титова, известного собирателя древних рукописей.

5. Позволим себе уточнить высказывание Варфоломея Александровича. Итак, Иван Александрович Вахромеев (13.08.1843 г. – 26.12.1908 г.) был женат на Елизавете Семёновне Крохоняткиной (род. 22 октября 1844 г.), дочери купца Семёна Ивановича Крохоняткина и Марии Александровны Крохоняткиной (в девичестве Пастуховой) (Ф. 230. Оп. 2. Д. 407. Л. 381об.). Их венчание состоялось 16 февраля 1864 г. в Благовещенской церкви. Поручителями по жениху были ростовский купеческий сын Николай Латышев и ярославский мещанин Алексей Дмитриевич Чепахин, дядюшка жениха; поручителями по невесте — ее брат Николай Семёнович Крохоняткин и дядюшка Андрей Иванович Крохоняткин (Ф. 230. Оп. 8. Д. 260. Л.  191об. – 192).

В этом браке родилось шестеро детей:

Мария Ивановна (род. ок. 1865 г.). Записи о ее рождении в метрических книгах Благовещенской церкви не имеется. Мария Ивановна впервые упомянута среди прихожан этой церкви в 1865 г. (Ф. 1118. Оп. 1. Д. 250. Л. 234). Метрические книги Благовещенской церкви за 1865 г. не сохранились. В исповедных росписях за 1887 г.
рядом с ее именем отмечено: «Выдана замуж». Была замужем за камер-юнкером Императорского двора Курловым, но их брак был расторгнут.

Владимир Иванович (род. 2 августа 1866 г.). Его крестным отцом был дедушка, Александр Иванович. Умер от скарлатины в возрасте 8 лет, похоронен на Леонтьевском кладбище.

Максимилиан Иванович (род. 26 апреля 1870 г.). Его крестным был дедушка, Александр Иванович. Умер от скарлатины в возрасте 4 лет, погребен на Леонтьевском кладбище.

Александр Иванович (род. 27 февраля 1875 г.). Его крестными родителями были дедушка и бабушка, Александр Иванович и Мария Александровна Крохоняткина. Они же крестили младших братьев Александра.

Сергей Иванович (род. 20 января 1881 г.).

Семён Иванович (род. 9 октября 1884 г.).

6. Вахромеева (род. 27.02.1875 г.) и Екатерины Алексеевны Дружининой (род. 23.02.1877 г.), дочери купца Алексея Павловича Дружинина и его жены Екатерины Николаевны (в девичестве Вахрамеевой), состоялось 6 ноября 1894 г. в Благовещенской церкви.

Поручители по жениху были потомственный почетный гражданин Александр Павлович Крохоняткин и купеческий сын Иван Яковлевич Каюков, а по невесте — потомственный почетный гражданин Алексей Николаевич Вахрамеев и купеческий сын Николай Алексеевич Дружинин (Ф. 230. Оп. 11. Д. 326. Л. 219об. – 220).

В браке Александра Ивановича и Екатерины Алексеевны появилось на свет семеро детей:

Екатерина Александровна (род. 5 мая 1896 г.). В исповедных росписях Благовещенской церкви значилась ежегодно до 1918 г. Ее крестными родителями были
дедушка и бабушка, Иван Александрович и Екатерина Николаевна Дружинина
(Ф. 230. Оп. 11. Д. 326. Л. 254об. – 255). Они же крестили следующего ребенка Александра Ивановича и Екатерины Алексеевны.

Иван Александрович (род. 11 ноября 1898 г.). (Ф. 230. Оп. 11. Д. 326.
Л. 270об. – 271). В исповедных росписях Благовещенской церкви значился ежегодно до 1918 г.

Николай Александрович (род. 14 ноября 1900 г.). Его крестными родителями были дядюшка, Семён Иванович, и бабушка, Елизавета Семёновна (Ф. 230. Оп. 11. Д. 326. Л. 298об. – 299). Закончил Ярославское реальное училище (Ф. 562. Оп. 1
Д. 229. Л. 1). В исповедных росписях Благовещенской церкви упоминался ежегодно до 1918 г.

Мария Александровна (род. 13 июля 1902 г.). В исповедных росписях Благовещенской церкви значилась ежегодно до 1918 г. Крестные родители — упомянутые выше. (Ф. 230. Оп. 11. Д. 429а. Л. 3об. – 4).

Варфоломей Александрович (род. 5 марта 1904 г.). Крестными родителями были: дедушка, коммерции советник, потомственный почетный гражданин Вахромеев, и тетушка, жена камер-юнкера Императорского двора Мария Ивановна Курлова (Ф. 230. Оп. 11. Д. 429а.
Л. 39об. – 40).

Обучался с 1914 г. в Ярославском реальном училище (Ф. 562. Оп. 1. Д. 226. Л. 1).
В исповедных росписях Благовещенской церкви упоминался ежегодно до 1918 г. Зачислен на 1-й курс факультета общественных наук Ярославского государственного университета в 1920 г. (Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 314. Л. 5).

Александр Александрович (род. 26 сентября 1906 г.). В исповедных росписях Благовещенской церкви значился ежегодно до 1918 г. Его крестными родителями были: дедушка, Алексей Павлович Дружинин, и двоюродная бабушка, купеческая вдова Варвара Алексеевна Вахрамеева (Ф. 230. Оп. 11. Д. 429а. Л. 84об. – 85).

Владимир Александрович (род. 14 апреля 1909 г.). В исповедных росписях Благовещенской церкви упоминался ежегодно до 1918. Его крестными родителями были: ростовский купец, потомственный почетный гражданин Андрей Александрович Титов, и потомственная почетная гражданка, купеческая жена Любовь Васильевна Вахрамеева (Ф. 230. Оп. 11. Д. 429а. Л. 150об. – 151).

-Станкевич, -Станкевич

Часть II

ВЛАДЫКА ФИЛАРЕТ:

«…КАК В ЛЮБОЙ
ПАТРИАРХАЛЬНОЙ
СЕМЬЕ»

В

еликая Отечественная война коснулась нашей семьи — равно как и всех москвичей — бедами, горестями, потерями на фоне общей разрухи и голода. Но, милостию Божией, семья наша выжила. Отец хотя и болел, но продолжал работать. Он по-прежнему ходил изо дня в день на занятия в музыкальную школу в Мерзляковском переулке Москвы, где никого уже не было — все были эвакуированы. Этот момент был очень труден для нашей семьи: как убедить отца не хо­дить на занятия, потому что там — никого нет? А он шел, убеждался в отсутствии учеников и учителей и возвращался. Он был очень чес­тным работником, преданным учительскому делу, любил учеников и тяжело пережил период, когда нормальная жизнь в Москве была на­рушена.

Несмотря на настоятельные предложения эвакуироваться и нам, на семейном совете было решено, что мы в Казахстан не поедем и останемся в Москве. Таково было мнение старшего человека в се­мье — Анны Павловны Смирновой, матери моей мамы. Как в любой патриархальной семье, у нас прислушивались к старшему. А бабушка сказала: «Дорогие мои, вас там никто не ждет, и рады вам не будут. Здесь у вас квартира, здесь ваш родной дом, вот и оставайтесь в нем. Бог милостив». Авторитет бабушки, конечно, был непререкаем, и вся наша семья осталась в Москве.

Почему рассказ о своем доме, о своей семье я начал с военных лет?.. Наверное, потому, что для маленького мальчика начало войны было потрясением и в памяти осталось на всю жизнь. К началу войны мне исполнилось всего шесть лет, и я не без труда вспоминаю свои личные ощущения; во многом они переплетаются с рассказами родителей. Помню наши сборы на летний отдых — отец получил очередной отпуск как раз накануне войны; у нас даже сохранилась справка из училища Московской консерватории: «…разрешается очередной отпуск с 21 июня по
15 августа».

Родители собирались провести отпуск в своем любимом Коренёве Клепиковского района Рязанской области, что возле села Тумы. Но при этом они замечали много симптомов, которые заставляли их, как и всех внимательных людей, быть начеку. Всю весну 1941 года проводились учебные светомаскировки, газетные сообщения были очень разноречивы, Германия к тому времени уже оккупировала Польшу, к апрелю английский Ковентри был разбомблен, англичане сами стали совершать налеты на Берлин…

В воскресенье 22 июня отец взял меня с собой в магазин на Добрынинскую площадь, чтобы исполнить мое давнишнее желание — купить мне большой мяч. Здесь, на площади, мы и услышали выступление Молотова с сообщением о том, что немецкие войска нарушили нашу западную границу и бомбят многие населенные пункты.

Вместо мяча я получил маленький заплечный мешок, в который мама собрала самое необходимое для тех случаев, когда объявляли воздушную тревогу. Такие мешки были и у сестры Ольги, и у всех членов нашей семьи — как, впрочем, и у всех москвичей.

Первая воздушная тревога в Москве была объявлена 24 июня.
К счастью, она была учебная, но мы об этом догадались только в бомбоубежище. Так что именины отца — а это был день апостолов Варфоломея и Варнавы — мы провели не так, как всегда, потому что дни Ангелов членов нашей семьи всегда были радостными и веселыми семейно-церковными праздниками.

Первую настоящую ночную бомбежку в Москве пережила Мария Фёдоровна — сестра моей мамы и моя крестная. В ночь на 20 июля она была дома в Москве, а мы, то есть мои родители, бабушка, сестра Ольга и я, были за городом в Белых Столбах, где в течение нескольких довоенных лет снимали жилье на летний период. Мы всю ночь не спали, видя зарево московских пожаров, а утром отец поспешил в город. К счастью, наш дом уцелел и за всю войну не пострадал, хотя бомбы несколько раз падали сравнительно недалеко. Со временем налеты потеряли свою систематичность, но продолжались еще и в следующем году.

Помню, что с октября отец уже работал со своими учениками, а после того как фашистов отбросили от Москвы, жизнь столицы вошла в суровое, но в целом привычное русло. Отец много работал с учениками, иногда даже во время вечерних авианалетов они не оставляли занятий. Вскоре в Москве стала возобновляться деятельность музыкальных учебных заведений, и папа стал еще более занят своими профессиональными делами.

21 марта мне исполнилось семь лет, и 7 апреля 1942 года, на третий день Пасхи, отец начал учить меня игре на фортепиано. Я очень смущался, но вскоре все вошло в норму. Помню, что в мамин день Ангела на второй год войны мы с папой были в садоводстве на Воробьёвых горах и покупали рассаду капусты и помидоров.

Тогда все клочки московской земли при жилых домах жители использовали как маленькие огороды. И у нас тоже был свой огородик. Родители в тот день сажали зелень и вспоминали мирное время… На следующий год у нас за городом был уже участок побольше, и тогда я активно помогал папе убирать дерн и садить картофель.

…16 апреля 1942 года скончалась моя бабушка Анна Павловна, ее похоронили на Даниловском кладбище, там же, где покоится мой старший брат Александр, умерший 27 декабря 1930 года в возрасте трех лет. В сентябре я поступил в общеобразовательную и в музыкальную школы; учился, вроде бы, неплохо.

Весна 1945 года — это, прежде всего, репродукторы в каждом доме, по всей Москве, по всей стране, рассказывающие о событиях на фронтах. После первомай­ского парада разговоры были об одном — о падении Берлина. О том, что гарнизон города капитулировал, сообщили 2 мая. Светлое Христово Воскресение 3 мая было Пасхой долгожданной Победы: Светлая седмица стала торжеством витающей в воздухе вести об окончании войны. Люди буквально старались не отходить от радиоприемников и репродукторов, атмосфера была накалена, кажется, до предела!

Сообщение о подписании Акта о безоговорочной капитуляции
Германии состоялось 9 мая в 2.30: ночи уже не было, наступивший день
был жарким и в прямом, и в переносном смысле, а в 22.00 был дан салют Побе­ды — 30 залпов из 1000 орудий в свете разноцветных прожекторов!.. И бесконечная радость, и надежды, и вера, что теперь все будет только хорошо!

* * *

После войны тоже был период экономически трудный — не только у нашей семьи, у всего народа. Хотя родители уже оба тру­дились в то время, получали рабочие карточки как работники культуры, даже имели какие-то документы для выделения им дополни­тельных продуктов питания. В общем, выжили, все пережили, слава Богу, больших потрясений в нашей семье не было.

Отца не призвали на фронт, хотя он и получил повестку, но был «забракован» медкомиссией по состоянию здоровья. К тому же, кажется, он и как педагог не подлежал призыву.

* * *

В детстве у меня была мальчишеская привязанность к некото­рым традиционным дворовым играм. Тогда мячей-то не было. Кон­сервную банку гоняли с ребятами по двору — это называлось «иг­рать в футбол». Тогда все так было примитивно — сейчас как-то странно и даже больно вспоминать: дети были лишены элементар­ных игр и развлечений.

А вот когда повзрослел, и мы выезжали на отдых в деревню, там я уже с настоящим мячом познакомился, и с деревенскими ре­бятами мы играли в футбол, волейбол...

...Как память о довоенных детских увлечениях, у меня хранит­ся фотография, где я сижу рядом с горячо любимой тетей Пашей. Это было в деревне, куда мы на летнее время выезжали всей семь­ей. Хозяйка дома, где мы снимали жилье, работала колхозным ко­нюхом. А лошадки были еще одной моей детской привязанностью. Вот и ходил я «хвостиком» за «тетей конюхом».

* * *

Добром вспоминаю свои школьные годы. Там всегда была хо­рошая атмосфера. Я учился в то время, когда мальчики и девочки были в разных школах, и лишь в старших классах приглашались на вечера девочки, иногда и мы ходили на вечера в женскую школу, но мне почему-то общение с девочками не удавалось.

А вот школьные товарищи у меня были. Например, Алексей Ушаков, Олег Киселёв, Толя Парфёнов, Карен Карагезян — все они теперь добрые отцы семейства.

Неординарный путь, которым я пошел после школы, надолго прервал мои контакты с товарищами. А вот к старости потянуло к ним, и, разыскав человек десять из нашего выпуска, я поддерживаю связь с ними более или менее регулярно. А иногда всех приглашаю, и мы встречаемся. Шутя, мы называем себя «шестидесятниками» — по возрасту нашему...

* * *

Не могу не сказать о том, что музыка сопутствовала мне всю сознательную жизнь, все юные годы. Атмосфера музыки как бы оку­тывала меня от отроческих лет, если не от младенческих. Отец лю­бил свое педагогиче­ское дело, своих учеников, занимался с ними не только в рабочее время в школе, в училище, но и приглашал их к нам домой, где занятия продолжались. Чаще всего это были заня­тия по фортепиано. Ученики любили отца, любили музыку. И я вечером часто засыпал под музыку, а утром просыпался под нее — это уже музицировала сестра, готовясь к своим занятиям. И когда в стране появились разные «средства звучания», приемники, а потом и телевизионные аппараты, то мы, конечно, «ловили» всегда клас­сическую музыку.

Сестра Ольга училась вместе с такими одаренными молодыми музыкантами, ставшими позже известными композиторами, как Андрей Эшпай, Родион Щедрин и другими. Учеником моего отца был Кирилл Молчанов. Папа очень его любил, провидел в нем та­лантливого музыканта, каковым он и оказался. Впоследствии он был широко известен как композитор, а потом — и как директор Большого театра.

Это был период, такая эпоха, когда появилось много одарен­ных музыкантов. Помню Татьяну Николаеву, талантливую пианист­ку. Мама моя работала вместе с ее матерью в музыкальной школе на Софийской набережной, они были дружны. Николай Соколов — был другой папин любимец. Он, по-моему, работал в последнее вре­мя директором Дома-музея .

Сестра моя, Ольга Варфоломеевна, закончив училище при Мос­ковской консерватории, пошла по педагогической стезе и работала с отцом в одной музыкальной школе — детской музыкальной шко­ле имени . Естественно, получил музыкальное об­разование и я.

* * *

Развиваясь достаточно ровно — в отношении музыки, литера­туры, — тем не менее я имел и свои привязанности, которые совпа­дали со вкусами нашей семьи и людей нашего круга. Конечно, мы были под воздействием музыки Чайковского, его фортепианных кон­цертов, симфоний. Еще в отрочестве я прослушал все симфонии Петра Ильича под управлением известного тогда дирижера Кон­стантина Иванова.

Что касается литературы, то отец привил мне чрезвычайно по­чтительное отношение к , рассказывая о том, как па­пин учитель литературы в Ярославле в реальном училище, когда приходил в класс и уходил из него, всегда цитировал какой-либо отрывок из «Евгения Онегина». Он знал весь роман наизусть и сво­им ученикам передал любовь к нему. Отец хорошо знал Пушкина и часто цитировал его. А «Войну и мир» он любил читать вслух отрывками. Причем имел обыкновение читать и отрывки, написан­ные по-французски. Может, язык этот папа знал и не в совершенстве, но читал хорошо.

* * *

Отец много лет занимался историей постановки оперы «Евге­ний Онегин». Поэтому хорошо знал жизненный путь, творчество , все было перечитано о Петре Ильиче, включая его переписку. Он «выуживал» данные откуда только можно было и написал работу об истории постановки великой оперы. И мой, пока еще неоплаченный, долг — издать эту работу отца, которую высоко оценил . У меня хранится его отзыв.

Невозможно не любить эту оперу, в которой так счастливо со­единились гении Чайковского и Пушкина.

Вообще нужно сказать об особой атмосфере культуры в те вре­мена, когда классика была в почете, как в музыке, так и в литерату­ре. В особом почете была русская классика, она всех нас воспитыва­ла, — в том числе, в духе здорового патриотизма. «Иваном Сусани­ным» начинался академический год в Большом театре. И под Новый год всегда звучала эта опера. Конечно, по­пулярен был и Бородин с его «Богатырской симфонией» и «Князем Игорем», не говоря уже об увертюре «1812 год». Все это звучало в теат­рах, в концертном исполнении, по радио. Это такая благородная музыка!

А что сейчас звучит?.. Просто страшно, люди-то все издерга­лись от нынешней «музыки». Она, как кукольный спектакль, когда на пальцах куколками управляют, как в театре марионеток. Бывает, видишь вроде приличных молодых людей, а как исполнят, с позво­ления сказать, эти «песенки» — так сразу же становятся неузнавае­мыми. Эти звуки разрушают, ничего не созидают, ничего не дают ни душе, ни разуму...

А тогда многие семьи питали свой интеллект, разум детей клас­сикой. И у нас в семье всегда обсуждали то очередной спектакль в Большом театре, то очередную программу в Большом зале консер­ватории, то что привезли на гастроли известные композиторы и исполнители.

И при этом вся семья — от мала до велика — была занята, все были погружены каждый в свое дело. Дисциплина в доме была стро­гая, все работали. А тогда и рабочий день был продолжительней, и суббота — рабочая. Так что, думаю, не ошибусь, если скажу, что до­суг для членов нашей семьи был продолжением работы.

* * *

Насколько я помню свое детство, милостью Божией, оно не омрачалось никакими скорбями, не отягощалось, говоря современ­ным языком, конфликтами между родителями, между мною и роди­телями, ссорами с моей старшей сестрой. В семье были спокойные, ровные отношения, и мы благополучно жили вместе. И день начи­нался у нас вместе, и вечер завершался общей трапезой. Так что детские впечатления о семье у меня самые благоприятные. Конеч­но, иногда в памяти всплывает и грустное, но об этом и говорить непросто...

И поэтому можно кратко сказать о главном: в семье нашей были согласие и некая гармония, согласие и взаимное уважение всегда главен­ствовали. Хотя бывали, безусловно, и какие-то высо­кие ноты в разговорах, в оценках того или иного события или факта семейной жизни. Но всем нам в таких случаях очень помогало наше общесемейное религиозное настроение.

Для нас огромной примиряющей духовной силой был храм, который мы все посещали. Иногда вместе, иногда «по отдельнос­ти» — ведь взрослые были. В том числе моя сестра, будучи на де­сять лет старше меня, как самостоятельная барышня она и храм посещала самостоятельно. А я ходил в храм с крестной матерью или с моей родительницей, а иногда мы молились за церковным богослужением все вместе, особенно в праздники. И это, конечно, было для нашей семьи объединяющим и примиряющим моментом.

Хотя я тогда еще и не знал понятия «домашняя церковь», вгля­дываясь пристально в те годы, я понимаю, что в нашей семье жили дух и настроение этого явления. Слов этих никто, собственно гово­ря, не произносил, но вся атмосфера дома, уклад жизни, взаимоот­ношения — это и было домашней церковью.

Возьмем, к примеру, тот же период войны. Каждый вечер моя мама и крестная, и их сестры, — а мы все проживали в одном доме — обходили его с иконами и молитвой. И каждый вечер (может, и не каждый, но в моем сознании это осталось как каждый вечер) чита­лись акафисты: то Иисусу Сладчайшему, то Божией Матери, то свя­тителю Николаю и Ангелу Хранителю. У меня и сейчас в памяти звучит эта домашняя молитва. Да, действительно, моя семья была домашней церковью.

* * *

В нашем доме и до войны и во время нее частенько жили монашествующие, священнослужители и старцы Аристоклий Афонский, Иларион, Исаия. Всегда желанные, и гостями их не назовешь, потому что это были свои люди, которые приходили время от времени, на­пример, с Пантелеимонова подворья. Я всех их помню, хотя был совсем крохотным человечком. Кое-кто из них, например иеросхимонах Исаия, подолгу жили у нас, по-видимому, это было, когда Пантелеимоново подворье закрыли... Любили у нас дома монашествующих. В моей памяти особое место занимает игумен Каллиник, который жил в Москве на квар­тире у одной рабы Божией, но часто навещал нашу семью. Он слу­жил в Подмосковье, в разных приходах.

Но когда я был уже подро­стком, юношей, помню, он служил в Никольском приходе, у Нико­лы в Кузнецах, как говорят москвичи. Настоятелем этого храма был отец Александр Смирнов — известный московский священник, ко­торый позже стал ректором семинарии и академии, а одно время — и редактором «Журнала Московской Патриархии». Это был очень одаренный человек, который ввел в своем приходе просмотр так называемых «туманных картин» (тогда так назывались слайды или диапозитивы). Всю Библейскую историю он показал прихожанам на слайдах, что было особенно интересно детям. И я помню его замечательные вечерние проповеди — рассказы на библейские темы и иллюстрации к ним.

Так вошли в мою жизнь отец Александр Смир­нов, игумен Каллиник. Мы поддерживали отношения, и когда я уже был в сане, а потом — и архиереем. Бывало, я служил в этом Нико­ло-Кузнецком приходе, и было очень трогательно видеть старца, сослужащим мне как архиерею. Храню снимок, где мы с ним сфо­тографированы вместе...

* * *

...Из моего детства запомнилось и еще одно духовное лицо — отец Александр, настоятель храма во имя праведных Иоакима и Анны. И улица-то Якиманка (осталось и теперь название ее пре­жнее) именуется от «Иоаким и Анна». Отец Александр благосло­вил меня на поступление в школу. Это было в день Успения Божией Матери, мы с мамой пришли приложиться к Плащанице, а потом подошли к отцу Александру, — и он благословил меня на поступле­ние в школу. Шел 1943 год...

Так что атмосфера нашего дома действительно была церков­ной, во всяком случае, традиционно-церковной. Все праздники Цер­кви были нашими праздниками: в домашнем обиходе особо отмеча­лись Рождество, Пасха, Троица. Сказать, что в нашей семье царила «духовная обстановка», может быть, слишком смело, слишком от­ветственно, но я бы предпочел сказать, что она была церковной. Во всяком случае, именно всей домашней обстановкой, укладом жизни семьи я был подготовлен к тому шагу, который сделал с благослове­ния крестной матери — к поступлению в семинарию.

Внутренне, по-видимому, я был готов к такому неординарному в те годы поступку. Не видя в нем ничего противоестественного, выходящего за рамки здравого смысла, — хоть и по тем временам, — я, однако, с некоторым волнением задавался вопросом: «Како будет сие?» Ну, как я смогу стать студентом, воспитанником семинарии, когда я видел в Скорбящен­ском храме на Ордынке, как прислужи­вали, торжественно выходили из алтаря семинаристы — такие стат­ные молодые люди?..

Они, кстати, входили в круг знакомых моих родителей, род­ственников. И дома обсуждалось, как выглядели семинаристы, ка­кое впечатление производили, как держались. Поэтому перспекти­ва войти в их круг будила во мне мысль: «Как могу дерзнуть встать на этот путь?» Были и моменты сомнения, самоанализа, но все же путь этот был приемлем для меня, я чувствовал, что он желателен мне, хотя порой и возникало ощущение своего недостоинства: «Я не смогу…». Пришло время, и обстоятельства сказали: «Сможешь». И я вошел в круг этих людей.

* * *

Заповедь апостола Павла учит помнить не только духовных своих наставников, важно помнить о всех тех, кто тебя учи­л, наставлял от юности твоей до дней зрелой жизни. И даже на склоне лет своих всегда нужно о них помнить.

...Исходя из нашего священного долга памяти перед наставникам, я вспоминаю, прежде всего, свою крестную мать, девицу Марию — старшую сестру матери, то есть мою тетю, кото­рая многое сделала для моего воспитания.

Тетя Маня осталась незамужней, потому что в их семье было тринадцать детей (в живых осталось десять), и моя будущая крест­ная посвятила себя помощи маме в воспитании сестер и братьев. А когда умерла бабушка, тетя Маня взяла на себя заботы о млад­ших. Вот она-то и была моей крестной матерью, наставляя меня в вере. С нею я с самого раннего детства ходил в Свято-Никольский храм, что на Новокузнецкой улице, в Скорбященский храм на Ор­дынке. Моя крестная сыграла главную роль в выборе мною жизнен­ного пути.

Перед самым окончанием школы-десятилетки мне «повезло»: был апрель, впереди экзамены на аттестат зрелости, а я заболел желтухой, по-научному — болезнью Боткина. Она проходила без всяких болевых ощущений, просто я пожелтел. Но врачи уложили меня в постель на три месяца. Полагалось в больнице, но мама очень ее боялась, потому что в больнице умер мой брат, родивший­ся в 1930 году, — за пять лет до моего рождения. Он умер трех с половиной лет после операции аппендицита, подхватив инфекцию скарлатины, и, конечно, младенческий организм не выдержал. По­этому мама очень осторожно относилась к больницам, и когда ска­зали, что надо меня госпитализировать, сделала все, чтобы я ле­чился дома: комната превратилась в палату, все лишнее было убра­но, завешено белыми простынями, чистота — идеальная. Когда врач посетил меня, то сказал:
«В такой обстановке можно лечиться и дома». Вот я и лежал.

* * *

До заболевания у меня были кое-какие планы относительно поступления в вуз... Препятствием, однако, служило то, что я не состоял в рядах комсомола. Еще до болезни мы ходили с моим товарищем в институт иностранных языков, «пробовались» на со­беседовании. И мне как «некомсомольцу» отказали даже в допус­ке к приемным экзаменам. А мой товарищ, который меня агитиро­вал поступать, был принят. Он все пытался меня «утешить», мол, подавай заявление в комсомол, оформим тебя, примем, дадим ха­рактеристику, все будет хорошо. Я говорю: «Нет. В комсомол всту­пать не буду».

А товарищ мой этот институт закончил, работал в Германии корреспондентом. И однажды мы там с ним встретились. Дороги-то наши после школы разошлись, и я ничего о нем не знал. Как-то, работая в Германии, посещаю наше посольство и слышу фамилию Карагезян... Спрашиваю: «Карен?» — «Да. А что, — отвечают, — Вы с ним знакомы?» — «Ну да, знаком, — говорю. — Как нам можно повидаться?» Отвечают: «Сейчас позовем». Пригласили его, и сна­чала он меня не узнал. Правда, знал, что я — духовное лицо, но встречи не ожидал. Мы с ним поехали в таверну и там занялись воспоминаниями школьных лет. Так что Карен в юности своей до­рогой сам пошел, а мне дорогу избрала крестная мать.