Книга «Жизнь на пути правды (Митрополит Филарет из рода Вахроме­евых)» (стр. 11 )

* * *

Когда я заболел, тетя Маня сказала твердо: «Все, никаких ин­ститутов. Вот тебе Псалтирь, учись читать по-славянски. Вот тебе молитвослов, лежи и читай молитвы». Нельзя сказать, что все это было для меня внове, — наша семья была церковной, и, конечно, в храм Божий я ходил регулярно. И в школе сидел за одной партой с Алёшей Ушаковым, моим товарищем, с которым только мы вдвоем из всего класса носили на груди кресты, мы их не снимали никогда, и все, в том числе и педагоги, знали, что мы — «верующие учащие­ся». По этому поводу никаких проблем у нас не было...

...Вот так крестная мать и благословила на мой путь, сказав: «Готовься поступать в семинарию». Естественно, на моё решение, выбор повлиял и муж моей старшей сестры, священник. Конечно, его беседа, совет, слово были благословением на избрание этого пути, в те годы весьма необычного.

А аттестат зрелости в школе мне выдали, несмотря на то что я проболел конец учебного года и даже время экзаменов, — решением на специальном заседании педагогического совета. Директор школы глубоко уважала мою родительницу и, думаю, повлияла на педагоги­ческий совет, который принял решение, утвержденное районными инстанциями, о выдаче мне аттестата зрелости — без экзаменов.

И вот в 1953 году, в день Успения Божией Матери, я сдал доку­менты для поступления в Московскую духовную семинарию, ко­торая и тогда находилась в Троице-Сергиевой Лавре, в Сергиевом Посаде, в те годы называемом Загорском.

* * *

Мама поддержала мое решение поступить в Духовную школу, хотя и выражала вполне понятное опасение — ведь перед ее взором, людей ее поколения прошли трагические судьбы священнослужи­телей в послереволюционной России. Слухи о постоянных арестах, ссылках священнослужителей были известны в семье.

Мать знала судьбу этих людей, священнослужителей, которые ходили из квартиры в квартиру, из дома в дом, — где ночь переночуют, где две, а где их приютят, где накормят… Конечно, маму пугала перспектива возврата репрессий, которые в первое послевоенное время поутихли.

У мамы было очень трепетное сердце — все-то она чувствовала, о всем переживала. Приедешь, бывало, а мама: «Ну, говори, говори, что произошло, — я ведь все чувствую, все вижу». Мои переживания, проблемы, неудачи ложились на мамино сердце.

Поэтому, когда я уже направлялся в Троице-Сергиеву Лавру, она всплакнула серьезно. Отец был более спокоен. Когда мною было принято решение о поступлении в семинарию, он только сказал: «Сын, ты взрослый человек, выбирай сам свой путь...» Сестра и ее муж, отец Василий, были очень рады моему выбору. Вот таким образом я и оказался в Троице-Сергиевой Лавре, в большой келье Преподобного, в Московской духовной семинарии, а потом и академии.

Позднее, когда приблизилось время моего монашеского пострига, эту перспективу мама восприняла с большим драматизмом — не смогла удержаться от слез: «А я-то думала, что понянчу твоих деток», — и так далее... Но такие настроения, естественные материнские переживания, со временем сменились радостью. Однако, присутствуя на постриге, она горько плакала — сердце ее материнское чувствовало: не все будет гладко и радостно, еще предстоят скорби в нашей жизни, в жизни ее сына... А отец принял эту новость, как и прежде, спокойно.

* * *

Поступив в семинарию и перейдя на «постоянное место жи­тельства» в Троице-Сергиеву Лавру, я перенес это решительное из­менение в своей жизни безболезненно. Думаю, потому, что наша семья, сколько себя помню, регулярно посещала храмы, следила за изменениями на приходах, среди священства. Все родственники жили в одном доме, только в своих квартирах. И часто при мне мамины сестры обсуждали между собой приходские новости.

Наш дом посещали священники. В коротких отношениях с семьей был протоиерей Александр Смирнов, бывал у нас и прото­иерей Вениаминов, настоятель храма Всех Святых, что у «Сокола». Это очень известный и сильный приход. Тогда там станции метро еще, по-моему, не было. Отец Вениаминов был и профессором Мос­ковской духовной академии. Помню, как меня представляли ему в нашем доме, я у него брал благословение.
И даже отец Николай Колчицкий однажды, помню, посетил семью сестры моей мамы.

Протопресвитера Николая Колчицкого очень уважала церков­ная Москва, все его любили. И сейчас передо мной стоит его образ: солидный такой протоиерей, прекрасный оратор, говорил очень про­сто, но вкладывал буквально каждое слово в слушающих. Позже, уже будучи иподиаконом у Святейшего, я и другие иподиаконы, часто служа в соборе, находились под зорким оком отца Николая. Он любил дисциплину. Так что эти и другие знакомства, в самом хорошем и емком смысле слова, конечно, создавали в нашей семье ту атмосферу церковности, которая позволила мне безболезненно войти в мир Троице-Сергиевой Лавры и Духовных школ.

Я всегда помню названных мною людей, потому что так или иначе все они были моими наставниками...

Учился я прилично. Не буду говорить, что уж очень хорошо, потому что были послушания церковные, поездки, сначала — в приходской храм Иоанна Предтечи. Ездили-то мы все вместе в электричке с Ярославского вокзала. С нами ездили военнослужащие в Загорск. Мы здоровались, знакомились. Все в вагоне знали, что мы семинаристы, но настрой был хороший. Отношения были на расстоянии, но с симпатией.

В начале моей учебы в семинарии был привлечен владыкой Питиримом — впоследствии митрополитом Волоколамским и Юрьевским, а тогда диаконом Константином Нечаевым — к иподиаконству у Святейшего Патриарха Алексия I (Симанского). Это, конечно, было для меня совсем неожиданно. Просто владыка Питирим, будучи иеродиаконом, потом священником, всегда проявлял большую заботу обо мне и влиял на формирова­ние моего мировоззрения. Так что я как-то естественно и просто вошел в коллектив иподиаконов: сначала со свечой стоял, потом —
с крестом.

Все годы обучения в семинарии был иподиаконом Патриарха. Это, конечно, было и ответственно, и очень памятно по сей день: торжественные службы в Кафедральном Богоявленском соборе, Троице-Сергиевой Лавре, многих московских храмах. Святейший Алексий (Симанский) тогда был еще в силе и неопустительно посе­щал все церкви Москвы в дни храмовых праздников. Надо ли гово­рить, что Патриарх уже самим фактом моего пребывания «при нем», служения ему «лепил» меня как личность, многому научил.

Могу ли я не считать своими наставниками родителей моих, нашу семью (включая мужа моей сестры священника Василия Изюмского), которая всем укладом жизни сформировала, воспитала меня?! С редким в те времена единомыслием о церковной стезе юноши в моей семье сошлись на том, что мой путь должен быть путем свя­щеннослужителя нашей Святой Церкви. И я постоянно благодарю всех, кто этому послужил, благодарю Бога за путь, конечно, Им предопределенный.

Должен вспомнить своих школьных учителей, и первой — Ма­рию Петровну, наставницу первых четырех школьных лет; а затем преподавательницу русского языка и литературы Любовь Богослов­скую. Я храню по сей день ее письма, они очень интересны. Учи­тельница моя неизменно отвечала на краткие письма и денежные переводы, которые я направлял ей в интернат. Она всегда просила молитв, когда я навещал ее в доме-интернате...

Когда же по окончании школы началась семинарская и акаде­мическая стезя моей жизни, нас, воспитанников первого курса се­минарии, принял под свой покров владыка Питирим (Нечаев), о котором я всегда думаю с глубокой благодарностью. Он был клас­сным наставником, уделял нам много времени. Как-то получилось, что наши с ним взаимоотношения стали близкими и теплыми; поз­же мы часто встречались, оба работая в семинарской, а потом и академической корпорации. Но и по завершении моей «карьеры» в Московских духовных школах мы остались с Владыкой в самых дружеских отношениях. И я сожалею, что теперь встречи наши ста­ли нечастыми. А ведь сейчас, на склоне лет, так тянет к духовному контакту, сердечному разговору, совету... И я собираюсь в ближай­шее время возобновить наши встречи с владыкой Питиримом именно для таких серьезных духовных разговоров.

* * *

В Сергиево-Посадский период моей жизни моим духовником сначала был архимандрит Тихон (Агриков), ныне покойный. Доцент Духовной академии, он принял меня в постриге и был моим духовником до того момента, пока не выехал из обители. В связи с этим исчезла возможность окормляться у него. Тогда — и по сей день — духовником моим стал архимандрит Кирилл (Павлов), ко­торый в последние годы благословил мне обращаться и к другим отцам, потому что в силу его многочисленных обязанностей стал для меня малодоступен. Так, одно время я обращался за духовным руководством к владыке Сергию (Голубцову), ныне почившему.

Духовником Троице-Сергиевой Лавры долгое время был архи­мандрит Пётр, а потом — схиархимандрит Серафим, старец с боль­шим духовным и жизненным опытом. Я их всегда поминаю как ду­ховников нашей Лаврской братии, поминаю со всеми почившими насельниками обители преподобного Сергия.

Мои духовники оставили и оставляют свой след в душе. Я пре­исполнен им благодарности и стараюсь неопустительно поминать их в своих ночных молитвах...

Еще и еще раз — мои слова благодарности и признательности владыке Питириму (Нечаеву): когда я поделился с ним мыслями о принятии пострига в монашество, он сразу же дал мне книгу Аввы Дорофея, сказав: «Это — наша азбука. Давай ее и будем изучать. Вот тебе срок — полгода, тогда и поговорим на эту тему еще раз». Я про­читал Авву Дорофея, и поначалу мне показалось все так просто и, прости Господи, что употреблю такое слово, — даже примитивно. Но когда стал читать второй, а потом и третий раз наставления преподобного отца нашего Аввы Дорофея, то почувствовал огром­ную, порой не сразу постижимую, глубину мысли, которая сокрыта в его простых словах, поучениях... И Авва Дорофей стал моим на­ставником.

* * *

С детства, отрочества у меня была такая «жилка» — собирание книг. Действительно, их я именно собирал: хоть они в те годы продавались относительно недорого, приобрести книгу для меня было не просто, и такая покупка была событием — потому что бюджет нашей семьи был очень напряженным. К тому же еще и марками увлекался. Потом коллекцию марок передал маленькому племян­нику, и он так «заразился» собирательством марок, что и теперь, будучи немолодым человеком, интересуется ими...

Увлечение книгами у меня от отца, он любил книгу. Своими руками я соорудил для них полку, по копейке копил денежку. И если хотел потратить деньги на посредственное издание, отец меня оста­навливал словами: «Лучше мы купим классику...»

Когда я стал студентом семинарии, книги уже собирал посто­янно, и к тому времени у меня была хорошая библиотека.

...И по сей день иногда хочется открыть Пушкина — наугад — и почитать. Это бывает просто необходимо.

* * *

Сам владыка Питирим, будучи в те годы диаконом, потом свя­щенником, преподавая в наших Духовных школах, находился под руководством духоносных и прозорливых старцев. В частности, он советовался с одним отцом схиархимандритом, рассказывая ему и обо мне, испрашивая на мой счет совета, мнения, рекомендации. И вот однажды приезжает владыка Питирим от своего старца и пе­редает мне от него спелую грушу со словами: «Батюшка сказал: «Созрел». Это было определенным знаком, благословением делать шаги в направлении монастыря, монашества...

...Мирские люди, бывает, задают мне вопрос: принимая мона­шеский постриг, не руководствовался ли я честолюбивыми помыс­лами, целями? Эти чувства, слава Богу, были мне незнакомы, я не переживал ничего подобного, — видимо, по молитвам старцев и вла­дыки Питирима.

Был у меня товарищ, постриженный ранее в Глинской пусты­ни, отец Макарий, ныне покойный архимандрит. Мы с ним, будучи однокашниками по академии, на втором курсе перешли на послу­шание в монастырь. Отец Макарий всегда ободрял меня и вместе со мной так радовался этому шагу, что решил поддержать меня и вме­сте перейти в монастырь Троице-Сергиевой Лавры. Там и начались наши монастырские послушания.

Будущий владыка Питирим — Константин Нечаев — спустя некоторое время также принял по­стриг в Троице-Сергиевой Лавре. Так получилось, что мой настав­ник пропустил меня вперед: «Ну, — говорит, —
а теперь и я пойду». Естественно, он не только старше меня, но и во всех отношениях мудрее, опытнее, я с благодарностью и благоговением молюсь о нем как о наставнике.

* * *

Много лиц, много образов, которые оставили след в моей жиз­ни пример служения. Нельзя, например, пройти мимо образа мит­рополита Иоанна (Разумова), уже давно почившего Псковского митрополита. Намест­ник Троице-Сергиевой Лавры, когда я посту­пил в семинарию осенью
1953 года, был уже хиротонисан во епис­копа. Его очень любила Лаврская братия, студенчество — как мона­ха до мозга костей. А потом отцом наместником стал архимандрит Пимен из Псково-Печерского монастыря, тоже личность, оставив­шая след в моей душе, в моей памяти. Он стал епископом, митро­политом, наконец, Святейшим Патриархом. Будет справедливо, если скажу, что этот человек — один из моих наставников.

Не стану утверждать, что мы проводили долгие беседы, это и не нужно. Когда я был иподиаконом у Святейшего Патриарха Алек­сия I, владыка Пимен передал мне свою просьбу иподиаконствовать и у него, когда не служит Святейший. И, конечно, образ служе­ния владыки Пимена, его проповеди, духовный облик — все было поучительным для меня. А потом, став иеродиаконом, я иногда слу­жил с Преосвященным Пименом в качестве диакона.

* * *

Должен, справедливости ради, вспомнить замечательные лич­ности: отца Константина (Ружицкого), ректора Московских духов­ных школ, и Николая Петровича Доктуса, профессора, филолога, литературоведа, ставшего инспектором наших духовных школ. Это незабываемые люди, серьезные, внимательные к студентам и педа­гогам. И, Царство им Небесное, их имена первыми приходят на па­мять во время молитвы о моих наставниках.

Не могу не назвать отца Иоанна Козлова и протоиерея Алексан­дра Ветилёва — человека с трепетной душой; из наших академичес­ких мирян —
профессора Георгиевского. Это ему принадлежит заме­чательное выражение, которое запало нам в душу: «Научитесь ды­шать кислородом вечности в Церкви». Он вел у нас литургику. Его книжечка о Божественной литургии очень полезна и просто необхо­дима для изучающих богослужение вообще и Литургию, в частности; она дает правильное объяснение всех моментов Литургии.

Недалеко от Лавры, в Сергиевом Посаде, жил Николай Евграфович Пестов. Я бывал у него с отцом Николаем Ситниковым, ныне настоятелем Краснопресненского Иоанно-Предтеченского храма. Мы, семинаристы, живо интересовались работами Пестова, о кото­рых говорили, что они апологетического характера, хотя он, в об­щем-то, в большей степени занимался святоотеческой литературой. Кстати, он был доктором химических наук...

А как не вспомнить отца архимандрита, потом архиепископа Пимена (Хмелевского)! Именно он совершал мой монашеский по­стриг и нарек меня Филаретом. Наместник Троице-Сергиевой Лав­ры был крупномасштабной личностью, забыть такого талантливого человека невозможно.

И, конечно, имя и воспоминание образа служения Святейшего Алексия Первого (Симанского), Патриарха Московского и всея Руси, никогда не оставляет меня равнодушным. Иерарх величественной службы, он в то же время был очень простым человеком. Теперь-то, конечно, себя коришь: почему лишний раз не подошел (а ведь была такая возможность!) к Патриарху со своим вопросом, с каким-то ма­леньким разговором о сокровенном... Но мы в те годы были как-то естественно сдержанны, нам было свойственно чувство дистанции.

Но служение-то Святейшего перед глазами проходило. Что тебе еще надо, когда ты видишь, как человек молится, как совершает богослу­жение, как реагирует на какие-то нездоровые моменты в общении? Позже стало больше возможностей близкого общения: будучи ректо­ром, я ходил на доклад к Святейшему, представлял журналы заседа­ний Ученого совета академии и семинарии. Он интересовался жиз­нью Духовных школ. И всегда, прочитывая журналы, милостиво на­кладывал свою резолюцию. Письменные резолюции Его Святейшества заслушивались на заседании Ученого совета.

Святейший очень лю­бил школу и относился с любовью и к студентам, и к педагогической корпорации. Поэтому, может быть, многое и покрывал. Но этот его покров я вспоминаю с благодарностью молитвенной и осознаю как особое отеческое снисхождение, которое делается не потому, что ты достоин его, а потому, что тебе многое прощается. А такое снисхожде­ние заставляет подтянуться и исправиться — обязательно. Так что Святейший Патриарх нас по-своему тоже воспитывал...

Глубокий след в душе оставили протопресвитер Николай Фё­дорович Колчицкий. «Службист», а прекрасно совершал богослу­жения, проповедовал. В те годы особое впечатление производили проповеди митрополита Николая Крутицкого и отца Николая Колчицкого. Митрополит Крутицкий прекрасно говорил, красиво, с пафосом. Все слушатели восторгались. А отец Колчицкий, наобо­рот, сдержанно, без особых приемов, но вкладывал буквально каж­дое слово в тебя. И как проповедник мне больше нравился...

...Да, теперь, годы спустя, осознаешь, как много было рядом с тобой, перед твоими глазами живых свидетелей веры Христовой, свидетелей того, какой должна быть жизнь Церкви и какой — твоя жизнь в ней.

* * *

Особое слово мне хотелось бы сказать о митрополите Никодиме
(Ротове).

Митрополит Никодим... Большая личность, простой человек, доступный всем. Монах, возлюбивший Церковь до самопожертвования и в служении своем всю свою жизнь без остатка отдавший Церкви.

При наречении во епископа Подольского 9 июля 1960 года архимандрит Никодим в своей речи пред лицем Святителей Божиих и всех молившихся о нем в храме Троице-Сергиевой Лавры вспомнил слова пророка Иеремии: «“Господи, я не умею говорить, ибо я еще молод”. Но я помню, —
продолжил тогда 31-летний архимандрит, — что в ответ на это воздыхание Господь сказал: “Не говори “я молод”; ибо ко всем, к кому пошлю тебя, пойдешь, и все, что повелю тебе, скажешь. Не бойся... ибо Я с тобою”
(Иер. 1: 6–8)». Вся жизнь в полноте церковного служения владыки Никодима была исполнением этого Божественного диалога.

Все мы, тогда — молодые студенты Духовных школ, служители, на которых он обратил свое внимание и которые стали затем епископами, по-видимому, должны поделиться своими воспоминаниями в преддверии двадцатилетия кончины митрополита Никодима, наступившей в расцвете его духовных сил, но, при этом, уже на исходе сил физических, которые были им отданы на служение Церкви и Отечеству.

Я помню Владыку 27-летним иеромонахом, который появился зимой 1956 года в Патриаршем Богоявленском соборе, где я исполнял обязанности иподиакона Святейшего Патриарха Алексия Первого. Иеромонах Никодим прибыл в Патриарший собор представиться Святейшему в связи с командировкой в Святую Землю в качестве заместителя начальника Русской Духовной миссии.

Впоследствии за три года своего пребывания в миссии (два из которых он исполнял послушание ее начальника) игумен, а затем архимандрит Никодим сразу вызвал глубокую симпатию к себе со стороны иерусалимлян-греков. Им было очень приятно, что молодой русский монах довольно хорошо изучил греческий язык и свободно общался с ними, впитывая огромный опыт Греческой и Иерусалимской Православных Церквей, накопленный в Святой Земле. Все весьма скоро увидели в нем человека с широко открытой душой, особо возлюбившего Церковь и ее богослужение. Поэтому о нем и доселе помнят в Иерусалиме, который он еще не раз посещал уже как епископ, председатель Отдела внешних церковных сношений, а также сопровождая Святейшего Патриарха в его паломничестве.

Начиная уже с тех лет первого зарубежного служения, Никодим, как тепло называют его в Иерусалиме, опуская, по местной традиции, звания, титулы и сан, — своим трудом и искренней любовью стяжал хранимую по сей день самую добрую память о себе во всех православных и инославных церковных кругах.

Те, кто работал и общался с Владыкой, всегда видели в нем иерарха, который ради Церкви Христовой жертвовал собой, не думая о том, что и как будут говорить о нем. Он твердо знал, что вся его деятельность направлена на пользу Церкви. И он служил этой пользе, ибо имел о ней глубокое сердечное рассуждение и духовное понимание. Ради нее он трудился на всяком поприще сверх меры своих телесных сил

Это факт, в котором я убежден. В свое время я сам загорелся этим огнем его сердечной горячности, любви и жертвенного служения.

Наша вторая встреча с приснопоминаемым владыкой Никодимом случилось довольно скоро. Он стал тогда уже архимандритом, начальником Русской Духовной миссии в Иерусалиме. К тому времени я был иеродиаконом Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. Здесь, в обители преподобного Сергия, мы познакомились поближе. Расспросив меня, архимандрит Никодим узнал, что я ношу фамилию семьи Вахромеевых из Ярославля. А в этом городе он нес в свое время священническое пастырское служение и полюбил Ярославскую землю, сам будучи сыном земли Рязанской. Позднее, когда ему приоткрылась вся история нашего рода, он при встречах расспрашивал меня уже более подробно.

И вот, в начале лета 1960 года в один из своих приездов в обитель уже в качестве заведующего канцелярией Московской Патриархии и заместителя председателя Отдела внешних церковных сношений митрополита Николая (Ярушевича), архимандрит Никодим вдруг посетил мое монастырское жилище. «А я, — говорит, — зашел посмотреть, где ты живешь, где твоя келия в Лавре».

Жил я тогда на третьем этаже монашеского корпуса. Конечно, я был смущен этим посещением, неожиданным и высоким для меня, простого иеродиакона. Взглядом своим он окинул мою келию: «Чем занимаешься? Какая тема твоего диплома?» — В то время я работал над эпистолярным наследием митрополита Филарета (Дроздова)...

Во время беседы я получил благословение быть в составе делегации на Первом Христианском конгрессе в Праге, который предстоял спустя год летом 1961 года. То была первая молодежная группа нашей Церкви, выезжавшая за рубеж, и подготовка к подобной поездке продолжалась в те времена весьма продолжительное время. Впоследствии, когда я закончил академию, был рукоположен в иеромонаха и исполнял обязанности помощника и старшего помощника инспектора, у нас с владыкой Никодимом неоднократно бывали разговоры на предмет разных командировок за рубеж. Но я как домосед, любивший уже возложенное на меня послушание, бывал несговорчив и не соглашался с предложениями Владыки, которые, впрочем, всегда были искренними, а подчас и весьма настойчивыми. В частности, были предложения отправиться на послушание в Святую Землю... Но я робел. Действительно, искренне робел перед столь ответственными послушаниями и просил благословения исполнять те обязанности, которые уже были возложены на меня в Московской академии
и в Лавре.

Итак, через несколько дней после этого визита я узнал о предстоящей хиротонии архимандрита Никодима во епископа Подольского, викария Московской епархии и о назначении его председателем ОВЦС.

На следующий день по епископской хиротонии владыки Никодима за его первым самостоятельным архиерейским богослужением мне выпала честь быть старшим диаконом.

Со мной тогда служил иеродиакон Макарий (Васысин), мой товарищ по академии. Тогда я впервые увидел и убедился в том, насколько владыка Никодим любил богослужение. Он превосходно знал не только порядок службы и церковный устав, но практически наизусть помнил весь месяцеслов! Святых любого дня, о каком бы его ни спросили, Владыка перечислял по памяти. С архиепископом Брянским и Севским Мелхиседеком (Лебедевым) они часто соревновались в знаниях церковного устава, месяцеслова, различных праздничных стихир. Позже я был свидетелем этих братских соревнований в Серебряном Бору.

Спустя год, во время работы того самого первого христианского конгресса, покойный ныне отец Алексий Останов привез в Прагу постоянному члену Священного Синода епископу Подольскому Никодиму указ о том, что он возведен в сан архиепископа

Владыка быстро продвигался по служебной иерархической стезе: епископ Подольский, потом архиепископ Ярославский. И вот во время очередного пребывания в Лавре в первых числах августа 1963 года он меня спросил: «А давно ли ты был в Ярославле, на родине отцов?» Я говорю: «К стыду моему, Владыка, я до сих пор никогда не был в Ярославле». «Ну, — говорит, — это непростительно! Готовься: сегодня же едем в Ярославль. Я улажу с начальством этот вопрос». Я быстренько собрался, и вместе с ним в машине мы проследовали в Ярославль. Там его встречал секретарь епархии игумен Мелхиседек, а в архиерейском кабинете для владыки Никодима был приготовлен белый митрополичий клобук, который Его Высокопреосвященству и был вручен.

...А я и не знал, что в тот вечер, когда Владыка пригласил меня в Ярославль, он был назначен председателем Комиссии Священного Синода по вопросам христианского единства и удостоен сана митрополита. Спустя три дня Владыка получил назначение на Минскую кафедру, где пробыл три месяца перед своим назначением в Ленинградскую епархию.

В Ярославле я, будучи к тому времени архимандритом, сослужил владыке Никодиму Божественную литургию, после которой мы вместе объехали старинные городские кладбища. Я тогда впервые увидел могилы своих предков...

Владыка каждый год приглашал меня на Актовый день Ленинградских духовных школ от Московской академии. Тогда в разговорах он высказывал намерение видеть меня ректором Ленинградской духовной академии и семинарии. И хотя этого не исполнилось, викарием Ленинградской епархии я все же был в течение более полугода. В этот период я познакомился с будущим митрополитом Смоленским и Калининградским, а впоследствии — Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Кириллом, тогда — Владимиром Гундяевым, иподиаконом и келейником владыки Никодима.

В 1965 году на Сергиев день 8 октября состоялось заседание Синода, на котором был положительно рассмотрен рапорт митрополита Ленин­градского и Ладожского Никодима и вынесено решение о моей епископской хиротонии и назначении епископом Тихвинским, викарием Ленинград­ской епархии.

Хиротония была организована Владыкой очень торжественно. Он пригласил моих родных: отца и мать, сестру с мужем и племянником...
В этот день 24 октября 1965 года в Ленинград прибыло много гостей; все было очень торжественно, искренне и радостно.

Как правило, владыка Никодим не долго изучал людей. Он умел рассмотреть некую глубинную суть того или иного человека и в большинстве случаев не ошибался в людях. Если когда-нибудь у него и бывали такого рода ошибки, то таковыми они могут казаться лишь с нашей человеческой точки зрения, ибо с точки зрения Промысла Божия подобных ошибок не бывает.

Владыка искал молодых людей, и, я думаю, высокая честь была оказана Божественным Провидением тем, кто попадал в поле его зрения и в поле его сердца, — потому что он многое чувствовал, привлекая людей к себе... А вернее, не к себе он привлекал, а к церковному делу. Ведь с ним работали не только такие, которые как бы нравились ему лично, но и те, в ком он просто видел людей, способных принести определенную пользу.

Митрополит Никодим любил молодежь и дерзал привлекать ее к церковной ответственной работе. Наверное, потому, что был молод сам и сознавал, что без притока новых, молодых сил Церкви действительно придется очень трудно.

Начиналась новая и очень непростая эпоха: 1961 год, вступление Русской Православной Церкви во Всемирный Совет Церквей, усиление хрущевских «заморозков» в отношениях государства и Церкви. Конечно, нужны были молодые силы. Многие говорят и пишут, свидетельствуя, что он был первым иерархом в Русской Православной Церкви, который начал смело и активно привлекать церковную молодежь к исполнению весьма ответственных послушаний. По-моему, Владыка очень верно делал.

Вскоре после епископской хиротонии Его Высокопреосвященство вручил мне грамоту, перечислив в ней мои обязанности как викария, которые я старался в строгости соблюдать. У меня остались самые светлые воспоминания об этом полугоде на Ленинградской кафедре в качестве викарного епископа. Высокопреосвященный Никодим сам решал все вопросы управления, а я местоблюстительствовал во время его отсутствия. Порою приходилось долгое время оставаться без него... Всякий раз, когда правящий архиерей возвращался из Москвы, я смиренно докладывал ему о происходивших в епархии событиях, а он очень тактично, деликатно, просто и откровенно подсказывал, как надо себя вести в тех или иных обстоятельствах. При этом он соблюдал по отношению ко мне и моим самостоятельным действиям полное доверие. Мы все — я говорю «мы», потому что был первым викарием Ленинградской кафедры, но после меня были еще многие, — чувствовали его простоту, открытость и в то же время прин­ципиальность и требовательность в его отношении к тому, как мы несли свои послушания и совершали богослужения. Это была хорошая школа. То, что было воспринято мною в те короткие месяцы, остается по сей день моим правилом служения: от устава службы до управления епархией.

Владыка был очень прост в отношениях с людьми. Он принимал всех, оказывая всем равное уважение. Когда он присутствовал в епархии, то более всего ждал тех минут, когда будет в храме вместе со своей паствой во время молитвы, служения, проповеди. Во время богослужений и в процессе разных административных встреч он отдавал всего себя совершению исполняемого дела — от беседы с Богом в молитве до тонкого дипломатического разговора или сложной богословской дискуссии.

Богослужение было тем единственным моментом его жизни, когда он принадлежал только Богу и самому себе. Когда он молился, служил, произносил проповедь — он питался этим «кислородом вечности», который существует только в Церкви за богослужением. Это видели все, и кто имел чувство привязанности к богослужению, подражали ему.

Требовательность к совершению богослужений была у него очень высока: он буквально «пробудил» духовенство Ленинградской епархии. Конечно, Владыка мечтал о возвращении Церкви многих памятных храмов его кафедрального города, и особенно — Свято-Александро-Невской Лавры, Тихвинского монастыря...

Будучи на Ленинградской кафедре, митрополит Никодим очень много внимания уделял Духовным школам. Он организовал учебу семинаристов за рубежом — в Афинах и в Риме; узрел и привлек к работе такие личности, как отца Ливерия Воронова, владыку Михаила (Мудьюгина), профессора Димитрия Петровича Огицкого, отца Виталия Борового и многих иных. В то время все в Церкви приходило в движение: в Ленинград и в другие духовные центры направлялись целые потоки делегаций, организовывались одна за другой различные богословские встречи, консультации, собеседования. Это активизировало деятельность не только Ленинград­ских, но и Московских духовных школ. Вся наша отечественная богословская мысль возродилась именно благодаря подготовке к богословским собеседованиям и конференциям, на которых нужно было свидетельствовать о Православии. Эта же причина заставила нас обратиться к святоотеческому наследию и нашему отечественному богословию конца прошлого — начала нынешнего века. Это сокровище премудрости и святости сегодня не менее современно и является естественным и необходимым фундаментом нынешнего богословского знания. Одним из следствий этого подъема стало, в частности, то, что в Духовных школах начали выдвигаться близкие к жизни темы научных работ.

Возвращаясь из поездок, Владыка всегда привозил с собой в Ленин­град каких-нибудь интересных гостей, с которыми часто и много общался. Для них составлялись весьма насыщенные программы, их сопровождали не менее интересные люди, и такое общение всегда было взаимно обогащающим. Сам он очень любил беседы с мудрыми людьми. Был такой церковно-общественный деятель Александр Львович Казембек. Владыка очень много времени проводил в беседах с ним, потому что Александр Львович долгие годы прожил за границей и рассказывал немало интересного и полезного. Он был автором большого числа различных сочинений... Митрополит очень часто и подолгу с ним разговаривал, а мы, сотрудники, бывало, ждали и ждали своего времени для встречи с митрополитом.

Когда 14 мая 1966 года я получил определение Священного Синода о моем назначении епископом Дмитровским, ректором Московских духовной академии и семинарии и готовился отбыть в Сергиеву Лавру ко дню Святой Троицы, владыка Никодим сказал: «Ну что ж, мои планы не осуществились, но я рад, что ты возвращаешься в свою родную школу. Ты ее любишь, я знаю. Тебя там тоже любят, так что никаких проблем не будет. Езжай с Богом!» Я очень оценил то, что он не удерживал меня и на заседании Синода не отвел мою кандидатуру на должность ректора. Он знал, где я, скажем так дерзко, принесу больше пользы, и как бы «пожертвовал» своим помощником, отпустив меня в alma mater.

Однако спустя семь месяцев, председатель ОВЦС митрополит Никодим настоятельно потребовал, чтобы я был его вторым заместителем после владыки Ювеналия в Отделе внешних церковных сношений. И с
28 ноября 1966 года мы вновь работали вместе, а я при этом оставался ректором. Конечно, такое обстоятельство не позволяло мне выполнять обязанности второго заместителя в полную меру, и потому я чувствовал себя несколько неловко. Ведь академия и семинария — это весьма большая и ответственная нагрузка, предполагающая массу мероприятий общественного характера, так что я года полтора-два работал, каждый день пребывая в поездках.

Владыка Никодим был мудрый человек. Я видел, присутствуя на некоторых встречах в Совете по делам религий, сколь искренне и открыто говорил он о Церкви и ее значении в обществе. Говорил, может быть, даже неприятные для слушающих вещи, но всегда делал это открыто.

Тогда я для себя сделал вывод и принял его как правило: долг священнослужителей, поставленных на должности, контактирующие с государственной властью, показать значение Церкви в жизни общества и в жизни страны, убедить собеседника, что Церковь — это не «контрреволюция», что Церкви не свойственны никакие политические маневры, что Церковь хочет и должна заниматься только своим благословенным делом. Ну, а государственной стороне во все времена истории было всегда весьма желанно привлечь Церковь для подкрепления своих позиций и оправдания своих целей. Вот здесь как раз и заключалась мудрость пастыря стада Христова, чтобы не увлечься, но всегда держаться «золотой середины» в отношениях с властями. Митрополита Никодима государственные мужи всегда очень уважали и ценили за здоровый «мужицкий» ум. В свою очередь, владыка Никодим, безусловно, был гибкий и дальновидный тактик: он контролировал течение дел и событий и многое, многое
предвидел.

Пребывая долгое время на посту председателя ОВЦС, митрополит Никодим никогда не ослаблял своего попечения о Русской Духовной миссии в Иерусалиме, где начиналось становление его внешнецерковной деятельности, богословским основанием для которой было его академическое кандидатское сочинение на тему по истории Русской Православной миссии в Святой Земле. Но при этом митрополит Никодим был также первым служителем Русской Православной Церкви, который «пробился» на Афон. Это его несомненная заслуга. Ведь греческое правительство не пускало на Святую гору советского гражданина, тем более — священно­служителя, которому кроме этой инстанции нужно было получить согласие Вселенской Патриархии и Афонского органа монашеского самоуправления. К тому же, на Афоне всегда присутствовало и ныне присутствует определенная боязнь влияния русского, славянского монашества. Потому удавшаяся поездка Владыки имела огромное значение как поклонение паломника-первопроходца, и впоследствии он очень много сделал для организации регулярных паломнических путешествий чад Русской Православной Церкви на Святую гору.

Во времена нашей совместной деятельности мне особенно запомнились так называемые «Родосские» заседания, когда специально созданная Синодальная комиссия по изучению вопросов, выдвинутых на Святой и Великий Собор Православной Церкви, начинала свою работу весьма рано, а заканчивала столь поздно, что мы возвращались из Москвы в Лавру во втором часу ночи. К этой богословской работе были привлечены сильные кадры; все сто с лишним вопросов были изучены, и по каждому приняты определения и рекомендации, которые Синод впоследствии утвердил. Владыка митрополит принимал в работе комиссии активнейшее участие, не взирая ни на какие обстоятельства, связанные со здоровьем. Как говорят, он работал «на износ».