Философия истории немецкой исторической школы права (стр. 2 )

Практическая значимость диссертации

Положения и выводы диссертации могут быть использованы для дальнейших исследований по истории философии, философии истории, теории и методологии исторических исследований, истории политических и правовых учений, а также в учебном процессе, при разработке и чтении общих и специальных курсов.

Основные положения диссертации, выносимые на защиту:

1.  Смысл термина «историческая школа права» за прошедшие два столетия его употребления стал совершенно размытым, а устоявшиеся в специальной литературе подходы не выдерживают критики. В связи с этим необходимо задуматься об отказе от существующих генерализующих схем, с которыми до сих пор подходят к исследованию исторической школы, и перейти к анализу констелляций контекстов, образующихся вокруг тех или иных конкретных положений исследуемых авторов.

2.  Хотя значительное воздействие на философию истории Савиньи и Пухты оказали теоретические достижения немецких философов-идеалистов (прежде всего, философия истории Гегеля), историософские концепции Савиньи и Пухты не могут быть сведены в полной мере ни к одному из вариантов осмысления истории, предложенных в конце XVIII – середине XIX вв.

3.  Философия истории Пухты выглядит более разработанной; многие проблемы, которые у Савиньи не вызывали специального интереса, были поставлены и в определенной степени разрешены его учеником. Тенденция к согласованию взглядов исторической школы права с гегелевской философией истории также характерна для Пухты более, чем для Савиньи.

4.  Историософские концепции Савиньи и Пухты имеют много общих черт: оба автора уверены в телеологичности исторического процесса, которая диктует им логику рассмотрения истории как континуума, а не как набора «дискретных» событий, имеют сходные противоречивые представления о внутренней динамике истории, подчеркнуто избегают обсуждения некоторых традиционных историософских проблем, в частности, о будущем и конце истории. Тем не менее, это всё же две разные концепции: исторический горизонт Савиньи и Пухты не совпадает (для первого это современное право Германии, для второго – всеобщая история права), по-разному решается проблема включенности историка (с точки зрения Савиньи именно историк осмысляет и упорядочивает произошедшие события, тогда как Пухта считает, что историк лишь опознает имманентную логику исторического процесса).

5. Историческая школа права приняла некоторое участие в генезисе сразу нескольких позднейших подходов к истории: позитивистского источниковедения, цивилизационной теории и исторической герменевтики.

Структура работы соответствует цели и задачам исследования и следует логике их изложения. Диссертация состоит из введения, трех глав, заключения и библиографического списка использованной литературы. Первая глава подробно проясняет некоторые ключевые для данного исследования методологические презумпции, связанные с различением институциональной истории философии и истории идей, что, в свою очередь, позволяет более адекватно понять взаимоотношения юристов исторической школы с современными им философами. Вторая глава раскрывает представления Савиньи и Пухты об истории как континууме: традиционный историософский вопрос о начале истории применительно к исторической школе права трансформируется в терминологический анализ понятия «народный дух», который выступает источником исторических изменений. Вместе с тем, данное понятие указывает магистральные линии взаимосвязей исторической школы права с философскими концепциями XVIII и XIX вв., которые более детально обрисованы в следующем разделе, посвященном дискуссиям первой трети XIX столетия вокруг общего устройства всеобщей истории. В разделе о вовлеченности историка намечаются некоторые актуальные для сегодняшнего дня историософские линии, в формировании которых Савиньи и Пухта приняли непосредственное участие. Третья глава освещает несколько частных исторических сюжетов, связанных с внутренним членением исторического процесса, которые призваны конкретизировать изложенные во второй главе положения. Речь идет о вариантах исторической периодизации, предложенных Савиньи и Пухтой, и тесно связанных с ними проблемах исторической хронологии. Работу завершает раздел, посвященный проблеме конца истории. Таким образом, философия истории немецкой исторической школы права излагается в логике, характерной для всякой историософской системы.

Глава 1. Институциональный аспект исследования философии исторической школы права

Прежде, чем приступать к рассмотрению историософских концепций исследуемых авторов, необходимо определить, существовала ли вообще некая совокупность общих для этих мыслителей воззрений, которую можно назвать «философией исторической школы права» (философия истории, таким образом, была бы одним из ее аспектов), и если существовала, то каков ее статус.

Необходимость подобного определения обусловлена, в первую очередь, тем, что термин «историческая школа права» (die historische Rechtsschule), по большому счету, до сих пор еще не был критически осмыслен, несмотря на то, что он прочно утвердился как в исследовательской, так и в учебной литературе и, таким образом, должен был приобрести вполне конкретный смысл.

Для данного исследования проблематизация устоявшегося понятия играет особую методологическую роль: стоит ли изначально предполагать, что историософские концепции Пухты и Савиньи представляют собой варианты одной и той же концепции и, следуя такой исследовательской логике, всегда за возможными расхождениями видеть более существенное единство, или же речь идет о двух разных концепциях, имеющих лишь некоторые точки пересечения, а связь между Савиньи и Пухтой, таким образом, слабее проявлялась в содержательных моментах их учений по сравнению с общностью профессиональных интересов?

§ 1. Понятие «историческая школа права» в исследовательской литературе

Традиционно понятие «научная школа» используется в двух смыслах: c одной стороны, этим термином обозначают некую совокупность идей, разделяемых определенной группой лиц, а с другой, указывают на различные варианты институциональной связи (или связей) между этими лицами (взаимоотношения учителя и ученика, совместное преподавание, работа над журналом и т. д.). Конечно, это разделение в определенной мере условно, и зачастую, работая с конкретным материалом, невозможно отделить одно от другого. Тем не менее, для того, чтобы назвать некую совокупность мыслителей школой, необходимо обнаружить оба типа указанных связей, вопрос только в том, как расставлять акценты.

Большая часть авторов, давших определение немецкой исторической школе права, тяготела к содержательному аспекту исследуемого понятия, что вызвано, в первую очередь, ориентацией на раскрытие тех или иных взглядов мыслителей, а не особенностей их институциональных взаимоотношений, которым отводится роль, скорее, иллюстрирующая и поясняющая.

Шире всего к этому вопросу подошли Х. Канторович и Э. Трельч, которые оставили в стороне партийные симпатии и антипатии между философами, правоведами и историками Германии первой половины XIX в. и сосредоточились преимущественно на смысловом содержании многочисленных исторических учений этого периода.

Обстоятельная работа Х. Канторовича строилась на сопоставлении теоретических новшеств крупных авторов конца XVIII – начала XIX в. с концепцией исторической школы права, поэтому в конечном итоге автор ожидаемо пришел к признанию Савиньи и Пухты эклектиками, которые заимствовали идеи у разных, подчас не сводимых друг к другу авторов[35]. Вместе с тем, Х. Канторович назвал историческую школу права «романтической»[36], указав таким образом наиболее четкую линию заимствования, что не только несколько противоречит общей логике и итогу его исследования, но и явно требует экскурса в проблематику институциональных отношений между романтическим движением и исторической школой права, хотя обращение к этому вопросу (возможно, хорошо знакомое немецкому читателю начала прошлого века) определенно угадывается за смелым и практически вскользь брошенным эпитетом Х. Канторовича.

Э. Трельч пришел к сходному выводу: четко разделив две историософские линии – «гегелевскую» и «романтическую», он отнес немецких юристов исторической школы ко второй[37]. Вместе с тем, исследователь вообще не представляет данную научную школу как отдельный и самостоятельный феномен германской научной жизни; Шеллинг, Савиньи, Эйхгорн, Якоб Гримм, Бёк, Отфрид Мюллер стоят в одном ряду в качестве представителей «исторической школы», сконструированной Э. Трельчем безо всякого интереса к их реальным или мнимым институциональным связям. При этом, ряд современных Э. Трельчу исследователей, с которыми он полемизирует (Дильтей, Ротхакер, Г. фон Белов, Фюттер, Мейнеке и др.), ставили вопрос еще шире, включая в «историческую школу» едва ли не всех немецких авторов XIX века, кроме тех, кого признали гегельянцами и марксистами[38]. Нетрудно заметить, что такое расширение подхода, приводящее к утрате демаркаций не только между романтизмом, идеализмом и другими институционально неопределенными понятиями, но и между историей, философией, филологией и юриспруденцией, привело к тому, что термин «историческая школа права» вообще потерял всякий смысл.

Другим и, пожалуй, наиболее распространенным в специальной литературе подходом оказалось предварительное конструирование некой общей для исторической школы права системы взглядов, из перспективы которой каждого юриста той эпохи можно было проверить на принадлежность к данному направлению. Следует сразу оговориться, что такой подход, по сути, предполагает решение институциональной проблемы через ее включение в рациональную реконструкцию, которая как историко-философский жанр в принципе довольно далека от прояснения реальных исторических взаимосвязей между мыслителями; легитимность такого шага, особенно учитывая то, что подобное включение зачастую ничем не аргументировано, вызывает некоторые изначальные сомнения.

Конкретные воплощения вышеуказанного подхода вызывают еще большие возражения. Так, увидел концептуальное единство исторической школы в критике трех положений теории естественного права: «учения о производном установлении права», «предположения возможности найти систему норм, одинаково пригодных для всех времен и народов» и «стремления придавать субъективным правовым идеалам непосредственное юридическое значение»[39], сделав представителей исторической школы борцами против абстрактно-теоретических схем в юриспруденции. Если переформулировать эти тезисы в позитивном ключе, стержневыми и каноническими идеями исторической школы права по мнению оказываются учение о постепенном, органическом развитии права, утверждение уникальности и самобытности юридических норм каждого народа и признание за профессиональными юристами исключительной правотворческой прерогативы.

Любопытно, что в учениях тех юристов, которых чаще всего причисляют к исторической школе права – , и, с некоторыми оговорками, Г. Гуго – мы не можем обнаружить те самые канонические, стержневые идеи, о которых говорилось выше, по крайне мере, они не следуют им строго. Так, некоторые высказывания Гуго дают возможность усомниться в его концептуальной близости к вышеозначенным тезисам: в «Учебнике естественного права как философии позитивного права, в особенности, частного права» Гуго провозглашает высшей целью юридического познания чистое, вневременное и вненациональное право[40].

Представления Савиньи и Пухты также существенно отстоят от озвученных идей, которые им и по сей день нередко продолжают приписывать. Так, отрицая произвольное установление права, они не отвергали возможности вмешательства воли законодателя в процесс правообразования. В большей степени эта черта характерна для Пухты, который прямо называет эту волю одним из трех источников права, равнонеобходимых для нормального его развития[41]. Если же говорить об уникальности правовых обычаев каждого народа, то достаточно вспомнить, что Савиньи в своей знаменитой брошюре 1814 г. говорил о римском праве, как элементе, в равной степени усвоенном всеми народностями Германии и потому позволившем сохранить их единство, в противовес центробежной направленности местных правовых обычаев[42]. Пухта высказал эту мысль не менее четко: он не только указал на единое основание юридических норм европейских народов – Corpus juris civilis императора Юстиниана, но и неоднократно в различных работах прямо постулировал вненациональный характер римского права: «Хотя содержание науки вообще, а юриспруденции в особенности, имеет национальный характер, однако истинная наука, в сущности, не национальна: она распространяет свое национальное содержание за границы отдельного народа и известного пространства времени»[43]; он говорил о римском праве, как об «общем достоянии всего цивилизованного человечества», как о «воплощенном юридическом разуме, обязательном для каждого народа», как о «праве, освобожденном от границ национальности»[44]. Иными словами, вненациональный элемент права новых народов провозглашался Савиньи и Пухтой основным и наиболее значимым.

Впрочем, на некоторую близость исторической школы к теориям естественного права XVIII в. указал сам же , который, будучи апологетом этих теорий, подчеркивал моменты сближения с ней в работах Савиньи и Пухты, пытаясь продемонстрировать отсутствие цельности взглядов у основных оппонентов естественно-правовых воззрений[45]. Отечественный исследователь позволил себе странное допущение: подразумевая под «учением исторической школы» некий мыслительный конструкт, которому в большей или меньшей степени соответствовали те или иные авторы, он сделал несоответствие этого мыслительного конструкта и взглядов конкретных авторов инструментом критической проверки. почему-то забыл об условности собственного мнения о том, что представляет собой это «учение исторической школы». Интересно и то, что исследователь не предложил никакого четкого критерия принадлежности к этой школе, кроме вышеупомянутой критической ориентации по отношению к теориям естественного права, характерной отнюдь не только для этого направления юридической мысли; если поставить в один ряд всех критиков естественно-правовых идей XVIII столетия, Савиньи, признанный основателем исторической школы[46], потеряется в череде предшественников, у которых те или иные идеи только оформлялись, и последователей, чьи мысли уже несколько отличались от воззрений Савиньи.

Иные основания для постулирования концептуального единства исторической школы права предложил немецкий исследователь Б. Клеманн: «Историческая школа права, в целом, определяется через основной онтологический принцип, который представлял собой органицизм, связанный со специфическим учением о народном духе, через собственное понятие истории, которое освящало все происходящее и, по большому счету, было не философским, а историко-позитивистским, и через свое отношение к механически-детерминированному процессу эволюции, а также связанной с ним основной философской установкой эмпирического исторического агностицизма»[47]. К этим тезисам Б. Клеманн в другом месте добавил еще один: изучение истории права для юристов интересующей школы было, в первую очередь, самостоятельной целью, а не вспомогательным средством для решения проблем современной им юриспруденции. На этом основании автор отрицал принадлежность А. Ф.Ю. Тибо и П. И.А. Фейербаха к исторической школе права[48], но в очередной раз признал основоположником исторической школы права Г. Гуго, а лидером и самым ярким представителем – Савиньи[49].

Первый и третий маркирующие тезисы в приведенной цитате явно предполагают друг друга: в начале XIX в. именно органицизм был выдвинут в противовес механицизму эпохи Просвещения, причем это противопоставление характерно опять же не только для исторической школы права (достаточно вспомнить хотя бы натурфилософию Шеллинга, созданную задолго до появления программных текстов исторической школы права или, по крайней мере, независимо от них, если основоположником считать Гуго). Второй тезис также не содержит удовлетворительного критерия, поскольку, размежевывая историческую школу права и современные ей философские течения (что уже выглядит довольно резко, учитывая связи Савиньи с романтическим движением, пристальный интерес Пухты к Гегелю и Шеллингу и др.), автор тут же связывает ее с развитием истории как специальной дисциплины. Что касается последнего добавления, превращающего практикующих юристов, которыми были и Гуго, и Савиньи, и Пухта, в антикваров, то оно собственными сочинениями данных авторов не подтверждается. Так, программный текст Савиньи, который, кстати, сам Б. Клеманн считает одним из главных манифестов исторической школы права, посвящен именно актуальным проблемам юридического праксиса, в первую очередь, вопросу о кодификации германского законодательства.

Тот факт, что немецкий исследователь позволил себе одновременно и ничего не проясняющее расширение, и неоправданное сужение понятия «историческая школа права» точно так же, как и за столетие до него русский дореволюционный правовед, лишний раз демонстрирует устойчивость этих построений.

Тем не менее, и Б. Клеманн очень четко указали координатные оси, в которых следует рассматривать феномен исторической школы права: актуальные проблемы политической жизни Германии в период между наполеоновскими войнами и революцией 1848 г., взаимоотношения историко-позитивистких исследований и историософских концепций, возникших в этот период и связь исторической школы права с философией Просвещения, романтическим движением и гегельянством.

Что касается политического контекста, который необходимо иметь в виду при анализе сочинений Савиньи и Пухты, следует помнить, что историческая школа права последовательно отстаивала консервативную идеологию[50]. Более того, Э. Ротхакер указывал на прямую связь между завершением процесса формирования программы исторической школы и «наступлением консервативного затишья» в Германии[51].

Ситуация внутри Германского союза характеризовалась, в первую очередь, пестротой политических режимов: одна империя (Австрийская), пять королевств, три десятка герцогств и княжеств, в разной степени затронутых либеральными преобразованиями (в некоторых были приняты конституции; значение сословно-представительных учреждений в разных областях различалось), и четыре вольных города-республики (Франкфурт, Гамбург, Бремен и Любек)[52]. Тот вариант унификации внутриполитической жизни, который Германия видела до 1815 г., был связан с деятельностью Наполеона, т. е., в числе прочего, с введением Кодекса на территории Рейнского союза, но еще в ходе наполеоновских войн в Германии росли антифранцузские настроения и активно формировалось национальное самосознание[53]. В этой ситуации консерватизм исторической школы вполне отвечал настроениям политических элит участников конфедерации: с одной стороны, им требовалась стабилизация, с другой стороны, необходимо было постулировать германское единство, которое должно было быть обнаружено в языке, культуре и правовых обычаях. Эта несколько упрощенная характеристика поясняет, почему, собственно, последовательная защита подобных взглядов предопределила успешную политическую карьеру Савиньи и Пухты.

Другая важная тенденция, на которую неоднократно указывали предшествующие авторы, в том числе в связи с указанной политической ориентацией – тесные связи Савиньи и гейдельбергских романтиков, как личные (он был женат на Кунигунде Брентано, сестре Клеменса Брентано, активно общался как с последним, так и с Аахимом фон Арнимом[54], а также с Якобом Гриммом, знакомство которого с Арнимом и Брентано состоялось не без посредничества Савиньи), так и «идейные»: поиски немецкого «народного духа», интерес к национальной культурно-исторической традиции явным образом сближает гейдельбергский романтизм и историческую школу права, хотя эти направления обращаются к разному материалу.

Наконец, историческая школа права приняла непосредственное участие в формировании немецкой исторической традиции, связанной с научной и преподавательской деятельностью Л. фон Ранке, из семинаров которого вышло множество знаменитых историков XIX столетия (например, Г. Вайц, В. Гизебрехт, Г. фон Зибель и др.)

Кроме того, в специальных исследованиях неоднократно предлагали провести внутреннюю границу: так, Шлоссер[55], Ландсберг[56], Везенберг и Виакер[57] предложили выделять в исторической школе права два направления, «старое» и «молодое», согласно господствующей интенции сочинений: «старая» школа занята преимущественно антикварными исследованиями, «молодая» – систематикой права и юридической терминологией. Но достаточно взглянуть хотя бы на хронологию и общую тематику текстов Савиньи и Пухты, как эта классификация перестает быть релевантной: вопрос о соотношении системы юридических понятий и истории римского права был поставлен Пухтой еще в «Энциклопедии как введении к лекциям об институциях» 1825 г., а затем более подробно и основательно освещен во введении к «Учебнику к лекциям об институциях» 1829 г., тогда как многотомное «антикварное» исследование Савиньи «История римского права в Средние века» выходило в свет в период с 1815 по 1831 гг. Вышеприведенная классификация еще имела бы смысл, будь она привязана к конкретным персоналиям, периоды в творчестве которых она отражала бы, но предлагающие ее авторы как раз настаивали на обратном[58], тем самым окончательно обессмысливая свой подход.

, тоже заметивший недостатки этой концепции и критиковавший ее, предложил определять историческую школу права следующим образом: «Школа – это, прежде всего, сам Савиньи»[59], т. е. принадлежность к школе определяется одновременно и институциональной близостью к лидеру исторической школы, и созвучностью тем положениям, которые он высказывал. Правда, остается загадкой, как в этом случае расценивать те изменения, которые претерпевала позиция самого Савиньи, и ситуации, которые эти изменения порождают.

В последние годы в специальной литературе всё чаще предпочитают уходить от утверждений содержательного единства исторической школы права, сосредотачиваясь на прояснении институциональных связей между германскими юристами первой половины XIX в. Так, в одной из последних работ о Пухте, написанной К.-Э. Меке, тезис об идейной самостоятельности Пухты по отношению к другим мыслителям своего времени, в том числе Савиньи, является одним из центральных[60]. Упомянутый во введении ряд недавних публикаций переписки немецких юристов служит, по сути, той же цели: дискуссия о границах исторической школы права ведется теперь с позиций внешней истории юридической науки, а не ее содержательного развития.

Таким образом, нетрудно заметить характерную тенденцию: за период чуть более века подход к понятию эволюционировал от поисков идейной близости к исследованиям внешних связей, которые, по всей видимости, идейную близость и определяют.

Указанную тенденцию, с одной стороны, можно объяснить тем, что общие подходы к истории науки менялись аналогичным образом, а большая часть авторов явно двигалась в кильватере крупных концепций. Появление историзирующего и социологизирующего подхода в истории науки соответствующим образом сконфигурировало исследовательскую оптику авторов, занимавшихся исторической школой права.

С другой стороны, эта смена приоритетов с «внутренней» на «внешнюю» историю науки, возможно, свидетельствует о более глубокой связи с некоторыми тенденциями развития философии XX столетия. Первая из них характеризуется поисками универсальной рациональности, чтобы определить, является ли то или иное положение научным. Вторая, наоборот, связана с отказом от представлений о некоем универсальном рациональном пространстве, в котором любая философия могла бы быть сопоставлена со всякой другой, и отходом к релятивизму. Не стоит забывать, что существенную роль в дискредитации «внутренней» истории науки сыграла постмодернистская методология, предполагающая деконструкцию тех понятий, которые могли бы послужить смычками между концепциями разных авторов, соединяя последних в единое направление. В итоге исследователи философии исторической школы права должны были выбрать один из двух путей: либо надо было вновь возвращать смысл понятиям вроде «народный дух», «всеобщая история права» и т. д. с учетом постмодернистской критики, что, фактически, означало бы реанимацию идей первой половины XIX в. в современном научном дискурсе, либо обращаться к «внешней», институциональной истории науки о праве, а все те понятия (и стоящие за ними концепции) превращать в реликты безвозвратно ушедшего прошлого, пусть и интересного с точки зрения истории идей. Именно вторым путем идет большинство современных исследователей исторической школы права.

§ 2. «Историческая школа права» глазами ее адептов и противников

Главной альтернативой предложенным способам конструирования исторической школы выступает индивидуализирующий подход, к которому в большей или меньшей степени тяготеют все новейшие работы о Пухте. В самом деле, если предложить критерий для определения исторической школы права не удается, может, стоит вообще от него отказаться? Аргументы в пользу такого подхода были предложены еще П. Фейерабендом[61], и, в целом, его концепция «эпистемологического анархизма» в данном конкретном случае выглядит вполне пригодной, поскольку не сковывает перспективы сравнительного анализа непременной необходимостью учитывать реальное или мнимое сходство исследуемых взглядов, оставляя «наедине» с каждым из анализируемых авторов, ценность которого заключается не только в том, что он сыграл какую-то роль в развитии школы или направления, а в том, и прежде всего, в том, что он, собственно, сказал и чем его высказывания отличались от других (предшествующих, современных и последующих) высказываний по тем же вопросам.

Однако этот подход, совершенно развязывающий исследователю руки, не способен объяснить тот факт, что выделение исторической школы в отдельное направление юридической мысли было сделано еще самими юристами первой половины позапрошлого столетия. Более того, судя по той активности, с которой ученые того времени были заняты поисками границ интересующего направления, указания на партийные пристрастия и интересы при анализе творчества исторической школы права представляется перспективным исследовательским полем. Интерес к поискам индивидуальной, а не коллективной позиции юристов исторической школы явно не соответствует собственным установкам исследуемых авторов.

Решительную поляризацию юридической науки по отношению к историческому методу следует признать заслугой Савиньи. В работе 1814 г. «О призвании нашего времени к законодательству и юриспруденции» он не только говорит о конфронтации подходов, но и называет имена юристов, по его мнению принадлежащих к тому и другому направлениям[62]. Впрочем, они еще не называются «исторической» и «неисторической» школами, хотя масштаб этого размежевания для Савиньи уже таков, что охватывает всех, имеющих право своей профессией[63].

Его оппонент Тибо пользуется термином «историческая школа права» в середине 30-х гг. как устоявшимся, что явствует уже из названия его работы – «О так называемой исторической и неисторической школе», к которой мы еще вернемся. Очевидно, оформление группы юристов в конкретное интересующее нас направление происходило где-то между двумя указанными датами.

О том, как именно это происходило, можно узнать из письма Пухты к Савиньи от 1 мая 1828 г., где сказано: «Так позвольте мне поздравить Вас с таким учеником, как Келлер, чей труд мне действительно полюбился. В дальнейшем у меня будет куда более определенное понятие об исторической школе: это школа, в которой есть такие ученики»[64]. Пухта явно дает понять, что представление о направлении у него сформировано: речь идет о группе юристов, следующих за Савиньи. Если также вспомнить о том, что последний в своих сочинениях постоянно играет с местоимениями первого лица, используя то единственное число, то множественное[65], то генезис исторической школы права как институции станет вполне очевидным – направление сложилось именно благодаря усилиям Савиньи, который настойчиво стремился придать своему личному мнению характер коллективного.

В такой ситуации перспективным для определения границ исследуемого направления представляется анализ идентифицирующих и самоидентифицирующих высказываний немецких авторов первой половины XIX в., касающихся их дисциплинарной или институциональной принадлежности. Перефразируя знаменитую фразу , автора следует относить к направлению, им самим над собою признанному.

К отбору подобных высказываний надо подходить с изрядной долей осторожности. Например, в их число не следует включать какие-либо содержательные моменты учений, поскольку даже при беглом прочтении текстов можно обнаружить некоторые различия между очень похожими воззрениями Пухты и Савиньи. К примеру, их понимание обычного права не совпадает, несмотря на обоюдное признание его чрезвычайной важности: в отличие от Савиньи, Пухта различает факты и «привычные предпринимаемые действия» как возможные средства познания обычного права и собственно правотворчество, которое лежит только в воле, которая понимается как «общее правовое убеждение народа», в то время как для Савиньи эти действия и представляют собой правотворчество[66].

Разногласия между Савиньи и Пухтой легко заметить и в их переписке. К примеру, при обсуждении названия своей работы Савиньи предложил несколько вариантов, часть из которых Пухта совершенно отверг, а некоторые, понравившиеся ему, предложил скорректировать. Тем не менее, сочинение вышло под названием «Система современного римского права», хотя Пухта протестовал против слова «современное», одобряя слово «система».[67] Различной была их позиция по отношению к Мюленбруху, цитаты из которого Пухта настоятельно рекомендовал вычеркнуть, и к Шталю, с которым Савиньи советовал своему ученику примириться[68]. Считать ли это мелкими разногласиями, возникавшими из-за несовпадения более резкой позиции Пухты с более гибкой и взвешенной точкой зрения Савиньи, и в какой именно перспективе – институционального противостояния или идейного несогласия – их вообще следует рассматривать?

В первую очередь, важно то, что взгляды Пухты и Савиньи не только отличаются от тех, которые прочно утвердились в качестве характерных для исторической школы права, но и, в некоторых моментах, друг от друга. Конечно, это не означает, что между этими взглядами не было известной близости, но, тем не менее, дать интересующему нас термину обоснование через тождество идей условных представителей не представляется очевидной возможностью.

Если же в качестве маркирующего тезиса мы выберем что-то более общее, например, «право является закономерно развивающимся и исторически обусловленным явлением», то такие взгляды мы сможем обнаружить у огромного числа мыслителей, и практическое использование интересующего нас термина потеряет всякий смысл.

Альтернативный данному путь, который по очевидным причинам предпочитали историки права – указание на дисциплинарное размежевание гуманитарных наук в первой половине XIX в. Действительно, если бы каким-либо непротиворечивым образом удалось отделить юриспруденцию того времени от философии права, рассмотренные выше формулировки учения исторической школы права были бы менее противоречивыми.

В качестве основания для проведения такой границы если не озвучивается, то по крайней мере подразумевается знаменитое различение Гуго философии права и его истории, которые выступают двумя частями юридической науки. После того, как юрист освоил «юридическую догматику», т. е. эмпирический материал, он может либо искать «разумную основу научного познания права», либо прослеживать, как право складывается исторически. Причем обе части не существуют изолированно: «История права находится в тех же отношениях с философией позитивного права, что и всякая история и опыт со всякой философией, которая является не только метафизикой. Философия должна судить об истории; в этом отношении история римского права дала автору … возможность предупредить о некоторых заблуждениях, свойственных философским взглядам. С другой стороны, философия должна брать свои примеры из истории так же, как и из современного права…»[69]. Здесь хорошо видно, что отношения истории права и философии права не равнозначны; первая для второй служит вспомогательным материалом.

То, что Гуго свободно пользуется различением философии и метафизики (возможно, кантовским), а также в тексте работы упоминает о знакомстве с правовыми воззрениями Платона, Канта, Рейнгольда, Фихте и Шеллинга, поставленными в один смысловой ряд с юристами Савиньи и Марецоллем[70], очень показательно – для Гуго дисциплинарной границы между философией и юриспруденцией решительно не существует. Другое дело, что означенное выше методологическое различение, очевидно, направленное против ограниченности теории естественного права, сделало большую карьеру; две части единой науки быстро были превращены в два конфронтирующих метода, а следом и в способ дисциплинарной дифференциации. Причем, процесс этот происходил сразу с обеих сторон.

Не последнюю роль здесь сыграл Гегель, который в своей «Философии права» вновь поднял вопрос об отношениях истории и философии права, но решил его в совершенно ином ключе: «Поскольку историческое значение, историческое установление и объяснение возникновения предмета и философское воззрение на его возникновение и понятие находятся в различных сферах, постольку их отношение друг к другу может быть безразличным»[71]. Отметим, что Гегель протестует не против рассмотрения права в исторической перспективе, а только против претензий Гуго, рекомендовавшего изучение истории философам права. Методологическое различение исторического и философского в праве здесь явно предстает дисциплинарно окрашенным. Именно поэтому Гегель высказывает довольно язвительную критику античных правовых норм, причем даже не столько с позиций своей философской системы, сколько опираясь на современные правовые нормы.

Юристы исторической школы со своей стороны тоже поддержали этот процесс эмансипации. Очень показательно, что Пухта еще с середины 20-х гг. неоднократно писал Гуго и Савиньи о необходимости обращаться к философии, чтобы фундировать их общие мысли[72], и вместе с тем завершил предисловие к «Энциклопедии…» 1825 г. следующей примечательной фразой: «Наконец, мне следует еще напомнить, что в этом сочинении не следует ни ожидать, ни искать философских исследований»[73]. Меж тем, из всех сочинений данного автора «Энциклопедия…» – едва ли не самое подробное рассмотрение философско-правовых и историософских проблем как таковых, без применения их к узкоспециальным правовым сюжетам. Впрочем, Пухта сам указал, что собирается излагать только «общие взгляды»[74], а такая формулировка могла не предполагать освещения в проблемном ключе. Но несколько страниц спустя Пухта «проговаривается», что его изложение этих «общих взглядов» всё же носит полемический характер[75], при этом ссылки на философские работы современников в тексте показательно отсутствуют, хотя согласно полемическому замыслу явно напрашиваются. Объяснить эти парадоксы можно тем, что Пухта не против философского инструментария, но применять его к праву должны сами профессиональные юристы, а не философы. Иными словами, Пухта спотыкается об дисциплинарный барьер, им же самим старательно воздвигаемый.