Гипертекст истории (стр. 2 )

Прежде всего, даже если мы начали бы рассуждать о предметах через анализ ли конкретного предмета, через размышление ли о предмете вообще, то в любом из этих случаем в нашем рассуждении будет присутствовать мысль. Мы мыслим предмет (без различия, конкретный предмет или предмет вообще) и в этом отношении мы наделяем его смыслом, ибо реальный предмет не обладает никаким смыслом, лишь соприкоснувшись с нами он получает смысл. Не существует смысла предмета или события, помимо того смысла, которым мы его наделяем. Ручка, лежащая на моем столе просто существует, просто бытийствует. Осмысленным ее существование становится лишь тогда, когда она включается в мой человеческий «универсум»: она создана для того, чтобы я мог что-либо с ее помощью записать, и в этом, если хотите, смысл ее создания и существования, ибо ручка, понятно, рукотворный предмет, имеющий главную причину своего существования, как говаривал Аристотель, «в том, ради чего». Но подобное можно сказать и о любом предмете, который вовсе не обязательно, чтобы обладать смыслом, должен быть создан человеком. Однако получить смысл этот предмет, например, камень может лишь тогда, когда вступит в человеческий мир, став, к примеру, краеугольным камнем постройки или просто «попав» в орбиту человеческого присутствия, например, когда мы о него споткнулись или использовали как орудие.

Итак, предмет – конкретный или мыслимый предмет вообще – существует лишь в той степени, в какой он попадает в ракурс человеческого присутствия, а оно, это присутствие, всегда проявляет как экзистенциальную сторону нашего существования, так и рациональную «составляющую» жизни человека. Мы всегда включаем предмет в горизонт смыслов, смысл как бы проступает на грани реального или мыслимого предмета, но этот смысл имеет возможность проступить лишь потому, что предмет помещен нами в некую общую идеальную область, некую совместность общего присутствия в мире.

Но если в любом случае мы оказываемся «вблизи», можно даже сказать «внутри» смысла, если событие есть всегда совместность и осмысленность, то оправдан – и не только потому, что так захотелось пишущему эти строки – анализ той реальности, которая переживается и проживается в том совместном «пространстве», которое есть место встречи читателя и автора – топос, именуемый книгой. Дело в том, что совместность предметов и человека является, в конечном счете, тем же самым совместным присутствием, который порождается том числе и в диалоге, раскрывающим горизонты беседующих, формующим неуловимый в своей изменчивости миг настоящего/presence присутствия/presence.

Итак, речь идет о совместном присутствии, о со-бытии. Возможно, это случилось случайно, возможно – нет, но так или иначе русское слово «событие» проявляет эту совместность. Слово «событие» может быть «прочитано», и соответственно понятно, как совместное бытие, как со-бытие, совместность бытийствования. И здесь русский язык проявляет удивительную «прозорливость», ибо любое событие есть со-бытие, совместное присутствие. Касается ли это того, что мы именуем историческим событием, или событием-случаем нашей жизни, но всегда речь идет о некоем совместном происшествии. Не вдаваясь в «метафизические спекуляции» мы лишь «крупными мазками» воспроизведем ряд выводов, которые были получены нами в результате метафизического анализа бытия. Бытие не дается как изначальная простота (Гегель) или как предельная близость (Хайдеггер), бытие «изначально» выстраивается как со-бытие, совместное со-формование. Однако нас сейчас интересует не онтология, но история, и потому мы лишь декларируем «результат», который был получен нами в другой книге.

Итак, событие, данное и рассмотренное как со-бытие. Как человеческая реальность со-бытие/событие наделенно смыслом, ибо всегда речь идет о человеческом присутствии, наделяющем смыслом, помещающем и самого себя и близлежащую окрестность своего присутствия в смысл. Мы ищем, порождаем и помещены в смысл, и этот смысл проступает как в любой «брутальной» реальности, так и в любом «интеллектуализированном» тексте.

Поэтому, если анализ события/со-бытия все равно приведет нас к той «реальности», которая одушевлена «смыслом», то не проще ли пойти наиболее ясным для нас сейчас путем, а именно начать анализ того события, которое «реально происходит именно сейчас, в это мгновение – пишущий текст автор и, «одновременно», читатель, читающий лежащий перед ним текст? Можно привести и иной, ставший классическим для постструктурализма, пример: когда мы читаем какой-либо текст, то одновременно на полях листа бумаги мы пишем свой текст. Этот, написанный на краях «авторской» страницы текст – и есть поле совместности автора и читателя: пространство порожденного в совместном творении, в соавторстве смысла.

Рассмотрение в данной части книги не только онтологии, но и «конкретики» – ибо речь пойдет о реально проживаемом событии смыла фразы Фридриха Ницше – со-бытия, возможно и преждевременно, ибо предваряет по общей схематике ткань бесконечных отсылок, возвратов, мультиплицирования и проективности мультимедийного гипертекста. Смысл, к которому мы «идем» отсылается и пробрасывается, вибрирует на полях и между строк, наконец, он может вообще не состояться – вечный риск смысла…

Таким образом, мы подошли к анализу «реального» со-бытия события. Чтобы «добавить», во-первых, с самого начала историческое измерение историческую размерность к событию – ибо нас интересует в этом исследовании история как таковая – мы возьмем «исторический пример», пример, принадлежащий истории. Во-вторых, чтобы сразу же проявить момент совместности любого события и, в частности, исторического события, мы «включаем» в наш анализ как и себя, пишущего эти строки, так и читателя, читающего эту книгу…

Итак, я «пишу» или печатаю фразу, которой уже более ста лет, фразу к которой я иногда, время от времени, возвращаюсь – и это отсылает уже с самого начала к смыслу выбранного высказывания – читая лекции. Эта фраза принадлежит перу Фридриха Ницше.

Я вечно возвращаюсь к этой же самой жизни как в самом великом, так и в самом малом, чтобы снова учить о Вечном Возвращении

Отрывок, фраза Ницше. Она до предела реальна, ибо написана (напечатана) на листе бумаге. Будучи написанной, эта фраза обладает в известной мере реальным, даже материальным существованием, некой зримой фактичностью: это может быть изображение на светящимся мониторе (поскольку я «пишу» на компьютере), это может лист бумаги, типографская краска или тонер принтера, определенное начертание, облик букв и слов… Если мы все это опишем – форму листа, его положение в книге, год издания, издательство, указание на язык, на котором написана эта книга, порядок слов, место в текстовом пространстве этой фразы… и т. п. – то получим ли мы посредством подобного перечисления, предицирования нечто существенное в отношении фразы Ницще? Я думаю, что нет. То, что есть самое существенное в этих, написанных на листах бумаги строчках – а именно понимание смысла фразы – никак не определяется через «фактологическое» описание. Нам ничего существенного не скажут о смысле фразы ни плотность бумаги, ни место, где лежит книга о самой фразе, поскольку в этом отношении она не будет отличаться ничем существенным от, скажем, другой фразы, написанной в этой же книге или в брошюре, лежащей рядом на полке. Специфика фразы, написанной мною на листе – лежит вне материальных «составляющих» этого предложения, она как бы прорисовывается «над» и «внутри» написанных строчек, витает наподобие «духа» вне «материального тела». Речь, повторяем, идет о смысле написанного, который, конечно, сосуществует, «со-бытийствует» с материальными компонентами, возмножно паразитирует на брутальной материальности, но, все же имеет достаточно автономное, если не сказать подчас «параллельное существование. Смысл оказывается «тождественным», если изменятся многие материальные факторы: будучи написанной от руки, напечатанная в другом издании и т. п. фраза Ницше сохраняет свою самотождестенность, хотя могут измениться и топос, и язык, и время «выхода» издания и т. д.

Подобное, кстати, имеет место и в отношении любого исторического события: будучи описанным лишь «материальным» образом, событие утрачивает свою подлинную специфику, а именно смысл, который мы пытаемся прочесть, восстановить в отношении события этого отрывка. Сколько бы мы не нагромождали фактологические описания подобного события, оно, это событие от этого не окажется проясненным. Может случиться обратное: фраза окажется «погрязшей» в «деталях», утратив самое существенное и важное для исторической размерности – а именно смысл, смысл исторического свершения, который проступает даже над явно манифестированной бессмыслицей.

Однако вернемся к интересующей нас фразе. Нас захватывает именно смысл фразы, если, конечно, мы хотим подойти к самому существенному в написанных строках, что, как мы видели, обретается «вне» и «над» написанными или напечатанными буквами. Мы, подошли, таким образом, к силовым полям смысла, проступающим над буквами, вернее проступающими с нашей помощью измерениями бестелесного смысла. Иными словами через бестелесность смысла мы подошли к смыслу исторического события фразы Ницше. Прежде чем двинуться далее, мы должны «осмотреться» и подвести некоторые уже проявившиеся итоги нашего первого акта – первого возвращения (обращения) к фразе о вечном возвращении Фр. Ницше. Нам не дурно будет оглянутсья на то пространство, в которое уже помещена эта фраза. Когда мы процитировали этот отрывок первый раз, то он еще не был достаточно интенсивно «инкорпорирован» в ткань текста, не «оброс» ходами и направлениями смысла, которые присутствуют в данной книге, он был еще достаточно чужеродным элементом, возможно, несколько искусственно введенным в ткань рассуждений. Второе обращение к отрывку, второе возвращение цитаты уже отличается от первого, хотя, понятно, цитируется тот же самый текст, набранный тем же шрифтом, на том же языке и т. п., однако, он оказывается тесно связанным по своему смыслу со всем контекстом уже нашего рассуждения. Например, доминантная для данного отрывка идея вечного возвращения «мелькает» то в одном сюжете, то в другом, вплетаясь различными гранями в общую смысловую картину нашего анализа: мы возвращаемся к возвращению. И даже эта нетождественность тождественного дублируется, как отсылка, к самой идее вечного возвращения, как возврата Заратустры, который, чтобы оставаться тождественным самому себе, «поднимается вверх» по дороге, ведущей к сверхчеловеку…

Итак, фраза Ницше:

Я вечно возвращаюсь к этой же самой жизни как в самом великом, так и в самом малом, чтобы снова учить о Вечном Возвращении

Во-первых, этот отрывок, взятый из самой известной работы Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра», «включает» целый универсум отсылок, одна из которых направлена на автора данной книги, по определенным причинам процитировавшего именно этот фрагмент работы. Включенным оказывается, таким образом, не только «сам текст», но и то ситуация цитирующего, с его жизненным и уникальным «универсумом»: биографией, национальностью, профессиональной принадлежностью, наконец, определенным полом и т. п. до бесконечности. Фраза не «повисает» в безвоздушном пространстве «чистого смысла» сказанного, но сразу же помещается в конкретную ситуацию. Далее, подобная процедура оказывается применимой к читателю, читающему цитату, его «универсуму».

Во-вторых, цитата Ницше – это не просто отрывок, который был написан на клочке бумаги и опубликован уже после его смерти, как это было, например, с «печально» известными афоризмами, вошедшими, благодаря Элизабете Ферстер-Ницше в «Волю к власти». Эта фраза была «авторски-контекстуальна».

Но что такое контекстуальность? Знаменитое герменевтическое правило гласит, что текст нужно понимать через контекст, а контекст – через текст. Взятое более узко это правило говорит о том, что фраза не должна пониматься лишь через самое себя, но через общую ситуацию «книги», т. е. всего текстового пространства. Причем понимание происходит как некое постоянное мгновенно совершаемое биение рефлексии от текста к контексту, когда одно неопределенное (текст/контекст) определяется через другое, не менее неопределенное (контекст/текст). В результате мы получаем круговое движение, «порочный» круг, который через взаимоопределенность дает возможность как понимания, так и постоянного и постепенного определения вначале «неопределимых» компонентов. Взятое же более широко, подобное правило (текст/контекст) говорит о том, что понимание фразы – а это и есть в конечном итоге сам смысл существования данной фразы, т. е. по сути и начальная и финальная причина – должно проходит через «круговой» маршрут, затрагивающий не только книгу, например, «Так говорил Заратустра», но и самого автора книги, Фридриха Ницше, его эпоху, историю мысли, политический контекст и т. п. Фраза, таким образом начинает «захватывать» все пространство культурного контекста, манифестирующего, в свою очередь себя через нами цитированную фразу Ницше.

Итак, через фразу о вечном возвращении Ницше могут проступить и иные письмена времени немецкого мыслителя. Более того, может быть проявлен весь культурный контекст его эпохи. Написанный, напечатанный и прочитанный фрагмент определяет пишущего эти строки, читающего, автора цитаты, культурный контекст, книгу «Так говорил Заратустра» и т. п. Эта фраза дает возможность, так сказать, замкнуть на себе круг земной, центрировать на себе весь универсум культуры. При этом нужно учитывать, что определяемое ссылается на определение, а оно в свою очередь на определяющего и – возвращается к своему началу.

Возвращается к своему началу: это означает, что мы уже с самого начала в наше рассуждение о со-бытийности исторического события включили идею вечного возвращения, а фраза немецкого «нигилиста», которая, по идее, начинает наше рассуждение о со-бытийности на самом деле лишь его продолжает, как, впрочем продолжает идею вечного возвращения сама ситуация читатель/писатель, ибо эта связка «вечно возвращается». Ситуация вечного возвращения дублируется и потому, что, в данном случае, мои служебные обязанности» лектора – поскольку я иногда возвращаюсь в своих лекциях к наследию Ницше – провоцирует мое вечное возвращение к Ницше. Как лектор-преподаватель я, таким образом, вечно, в неточждественной тождествнености возвращаюсь к студентам, чтобы учить их о вечном возвращении Фридриха Ницше. Вечное возвращение Фридриха Ницше для меня означает: и возврат самого Ницше, и возврат к ситуации изложения учения Фридриха Ницше о вечном возвращении.

Чтобы вернуться к нашему рассуждению, прочтем еще раз то, что сказал Ницше об идее вечного возвращения.

Я вечно возвращаюсь к этой же самой жизни как в самом великом, так и в самом малом, чтобы снова учить о Вечном Возвращении

Для того, чтобы подойти к самому существенному, как мы выяснили, к смыслу сказанного Фр. Ницше, вдумаемся в смысл этого отрывка, помятуя, что написанное немецким мыслителем уже приобрело для нас другое значение, «добавочный смысл», который привнесен контекстом рассуждения уже другого автора (автор этих строк), уже другого текста (данная книга). «Первоначальный» текст включен в другой контекст, а смысл фразы Ницше начинает «играть» по другим, нежели это было предусмотрено ее создателем, правилам», жить другой жизнью. И это не случайно, ибо, как мы увидим в дальнейшем, акт понимания, проявляющий истину, в том числе истину в истории, проективен и со-бытиен, т. е. рождается, а вернее возрождается, в интерпретационном процессе со-бытийствования.

Снова вернемся (опять вечное возвращение) к фразе Ницше. Нас, напомню интересует смысл, прочитываемый «за пределами» слов, который, однако, контекстуален, причем его контекстуальнось оказалась проброшена и в мою современность (момент написания этих строк), и в мое-чужое будущее, когда отрывок Ницше, включенный в ткань моего рассуждения еще раз возвратится, но уже к читателю.

Чтобы постигнуть смысл сказанного Ницше, который уже даже в нашем случае получил иную жизнь, обрел контекстуальность иного универсума, мы должны зафиксировать несколько направлений, силовых полей, в которых развертывается проективный смысл сказанного и случившегося (если, например, речь будет идти об исторической перспективе).

Первое. Мы никогда не должны забывать и о дословном «воспроизведении», воссоздании изначального смысла, который заложил в него сам Фридрих Ницше. Для того, чтобы это хотя бы отчасти достичь, мы должны, учитывая основные азбучные герменевтические правила, осуществить грамматический анализ, т. е. мы должны понять «буквальный» смысл «набора» слов. Слово должно быть понято как часть предложения, а предложение постигается, исходя из смысла слов – этого требует герменевтический круг. Слова не могут быть постигнуты изолированно и «сложены» в предложение, речь всегда идет о согласовании, когда каждая часть речи, выполняя свои функции, согласуется с другой частью, и благодаря этому получает свою определенность. Конституирование смысла слов происходит как со-бытийствование внутри целого – предложение, в свою очередь сам смысл предложения конституируется через со-бытийность, взаимосогласованность как своих частей, так и в результате согласованности, взаимоопределяемости части и целого. Этот процесс, как любое движение конституирования события/со-бытия (в любой сфере, которая «одушевляется» смыслом, и прежде всего – ибо это предмет данного исследования – в сфере исторического постижения) осуществляется как бесконечный, проективный процесс взаимоотсылок, взаимоопределений. В результате подобного процесса взаимоотсылок мы получаем открытую как «внутри», так и «вовне» подвижную структуру, мы продолжаем-начинаем описание, которое в свою очередь «вписывается» в бесконечно продолжающийся и возрождающийся акт со-конституирования со-бытия события.

Второе. Мы уже столкнулись в наших рассуждениях с тем обстоятельством, что человеческая реальность оказывается – идет ли речь о фразе или историческом казусе – вписанной в со-бытийную структуре. Мы прдолжим рассмотрении обытийность и во втором сюжете, втором ракурсе взгляда на фразу немецкого философа. Слова, сказанные Ницше, будучи взяты по отдельности – это не некие монады-индивидуальности, но то, что использует каждый говорящий в своей речи, что понимает любой случающий. Понимание смысла с необходимостью относится к этой области «всеобщности» и интерсубъективности, ибо если бы автор использовал свой собственный, в точном значении этого слова, язык, то ни о какой коммуникации, ни о каком сообщение речь не могла бы идти. Слова, используемые Ницше (мы, конечно, отвлекаемся от того факта, что текст нами цитированный – это перевод, т. е. аутентичное звучание отрывка иное, иначе говоря мы имеем дело уже с определенной интерпретацией), обладают всеобщностью и сообщаемостью, т. е. они как «характеризуют» фразу Ницше, помогают нам дешифровать вложенный в нее смысл, так и, одновременно, отсылают нас ко всему универсуму языка, где они входят в состав других фраз, предложений, книг. Фраза, таким образом, оказывается на «перекрестье» идеально-вербального универсума, куда «забежали» слова постоянно нами цитируемой фразы, где эти слова были зафиксированы Фридрихом Ницше. Подобным же образом слова «забегают» и в нашу книгу, в наш разговор и т. п. Слова, фиксирующие, означивающие смысл, оказываются входами в универсум всеобщей речи, всеобщего смысла, всеобщей коммуникативной среды, что позволило, возможно, рассматривать Р. Барту в его знаменитой работе «S/Z» любой текст как вход в единый текст, единую книгу, в которой звучат, по сути, несколько голосов, несколько кодов, использующие любой текст, в том числе и текст Ницше, как свою манифестацию.

Третье. Фраза Ницше – это не просто фраза, она, понятно имеет своего автора, соответственно мы обязаны включить в наш анализ, как вполне «равноправное измерение» смысла личность самого «великого бунтаря», ибо, в конечном счете именно Ницше – «начальная» причина существования этого текста. Текст сочленен со своим автором и в этом отношении пара автор-произведение являются своеобразным со-бытийным кругом определения. Этот процесс взаимоопределяемости текста и автора выстраивает, в свою очередь, целую вселенную отсылок, ибо и автор, и текст не даются нам как нечто субстанциональное, как из века данная монада.

Итак текст «ссылается» как на свою определенность на своего автора, а автор может быть постигнут прежде всего через текст. В свою очередь и автор, и текст выстраивают свою со-бытийность. Рассмотрим эти две сферы.

1.Сфера автора. Текст написан Фридрихом Ницше. Кто такой Фридрих Ницше, кроме как автор цитаты? Во-первых, здесь можно указать на биографический контекст, который, понятно, не исчерпывается хронологией-биографией, но всегда может стать как основой биографического романа (что в отношении Ницше вполне оправдано), так и добротного историко-биографического исследования. Итак, Фридрих Ницше – это немецкий мыслитель, живший в девятнадцатом веке, филолог по образованию, философ по призванию. Автор столь известных опусов как «Рождение трагедии из духа музыки», «Так говорил Заратустра», «Веселая наука», «По ту сторону добра и зла» и т. д. Один из представителей так называемой «философии жизни» (что, понятно, спорно). На него ссылаются как на идеолога фашизма (что тоже спорно). Обладал достаточно плохим здоровьем. Был знаком с Рихардом Вагнером, под впечатлением творчества которого достаточно долго находился… Понятно, что каждая «позиция» – это целый универсум отсылок, универсум, захватывающий историческую контекстуальность девятнадцатого века в целом и центрирующей эту контекстуальность на личности Фридриха Ницше. Предвосхищая изложение стратегии гипертекстового изложения истории, укажем в данном месте нашего рассуждения, что эта контестуальность может быть (как, впрочем, и все сферы со-бытийности как указанной цитаты, так и любого исторического события) выстроена с помощью системы гиперссылок, которую использует современная мультимедийная стратегия компьютерной организации текстового массива. Почему именно гиперссылочная стратегия? Во-первых, дело в том, что связь любого «факта» в со-бытийной структуре в целом произвольна и производна от выбранной позиции «компоновцика» материала. Во-вторых, «объемность» гипертекста, в противовес однолинейности обычной организации текстового массива (книга), позволяет, с одной стороны, отказаться от «тоталитаризма» книги, а с другой стороны, наиболее адекватно (конечно о «традиционной адекватности здесь речь не может идти, поскольку предлагаемая стратегия ориентируется на проективность) отражает «идеальную реальность» любого события и смысла, который, поскольку речь всегда идет о событии, к которому всегда причастен человек, этого события.

2. Сфера контекста текста. Контекстуальность и, соответственно, со-бытийность цитаты не «замыкается» на культурном контексте как творчества Фридриха Ницше, так и всего культурного универсума времени, когда он жил и когда писался текст, цитата из которого стала нашим рефреном. Ясно, что мы должны рассматривать не только контекст жизни Фридриха Ницше, но и более широко – весь культурный контекст, включающий в себя, прежде всего, историческую разверстку. Через историческое измерение событийность контекста вводит традицию, в которую «помещен»как цитированный отрывок, так и сам автор: цитата и автор цитаты «вступают» в сферы истории литературы, истории философии, истории идей и т. п..

2.1. Контекст идей самого Ницше. Прежде всего бегло рассмотрим контекстуальность произведения, из которой взята цитата, но под определенным углом анализа. Мы будем ориентироваться на «идеальную» сторону работы Фридриха Ницше, т. е. рассматривать контекст идей. Речь в цитатате, напомню идет о вечном возвращении. Понятно, что идея вечного возвращения в творчестве Фридриха Ницше не является неким изолированным и самодостаточным целым наподобие лейбницевской монады, не имеющей окон. Эта идея должна быть дана во взаимосвязи с основными рубриками, темами его творчества, т. е. нижеперечисленные темы-идеи творчества Фридриха Ницше, которых мы лишь вскользь коснемся, находятся в тесной взаимосвязи. Они не существуют изолированно, наподобие разделенной на столбцы таблицы. Все темы «ссылаются» друг на друга, образуя причудливый интеллектуальный хоровод или, другими словами, некий линкованный гипертекст: говорить о переоценке ценностей невозможно без упоминания воли к власти, не касаясь идеи сверхчеловека или нигилизма и пр. В свою очередь, при анализе темы сверхчеловека или нигилизма нельзя не затронуть тематику воли к власти или переоценки ценностей и т. д. Может быть мы поступаем не совсем удачно, разбирая контекстуальность и, соответственно, со-бытийность в этом разделе более подробно, чем в других. Но этому есть свое достаточно веское основание: именно идеи и мысли Ницше сделали его «ценным» для потомков, для автора этих строк, но никак, не вехи его биографии. Лишь благодаря оригинальности, глубине мысли, Ницше привлекает внимание исследователей, что, привело, в конечном счете, к включению его цитаты и в данную книгу. Наконец, контекстуальность мысли нам в этом отношении наиболее важна., поскольку нас интересует сфера смысла, сфера идеи, сфера, выходящая за «брутальную» фактичность.

Вечное возвращение. Когда образно говорят о колесе истории, подчас забывают, что колесо — это не только способ движения вперед, но и прежде всего движение вокруг оси, движение на месте. Европейская культура с ее взглядом, направленным в бесконечность пространства и времени, видит в этой метафоре то, что может и должна увидеть — лишь поступательное движение вперед. Но не надо забывать, что есть и иные взгляды, например взгляд древнего индуса, для которого в данном выражении скорее всего «услышалась» идея колеса сансары, вечного перерождения и трансмиграции души.. В этом отношении Ницше скорее всего возрождает, формулирует и закрепляет в европейской культуре взгляд древнего грека: «Ибо все, что может произойти и на этом долгом пути вперед — должно произойти еще раз!»[7] Идея вечного возвращения – это идея возврата тождественного, которое, чтобы таковым быть, должно возвращаться нетождественным в своем тождестве. Именно таков путь к сверхчеловеку Заратустры из книги, откуда взята «наша» цитата.

Заратустра. Как признавался сам Ницше, резон обращения к имени и персонажу Заратустры следующий: именно Заратустре приписывают выражение – для того, чтобы быть мужем, необходимы две вещи, а именно, умение говорить правду и стрелять из лука. Иными словами Заратустра – и это, без сомнения «соблазнило» Ницше – проповедовал о воинской доблести и правде, какой бы горькой и ужасной она ни была. Конечно, реальный Заратустра, основатель зороастрийской религии, и Заратустра Ницше — довольно далеки друг от друга, как далек реальный исторический персонаж Заратустра от Ницше, выбравшего иранского мудреца глашатаем своих истин.

Заратустра Ницше — это рупор его идей и проводник, ведущий нас по маршруту, конечный пункт которого — сверхчеловек. Нужно сразу оговориться, что Заратустра не сверхчеловек, но указатель и путь этого «указателя» к сверхчеловеку. Возможно, Заратустра и становится сверхчеловеком, но это происходит после того, как мы закрываем книгу, т. е. речь идет о том вынесенном за пределы книги пространстве, которое Ницше уже не описывает в своей книге и которое наступит тогда, когда мудрец преодолеет свою последнюю привязанность, свое последнее «человеческое, слишком человеческое» — преданность и любовь к своему идеалу, к сверхчеловеку. Ибо сверхчеловек не может, будучи целью пути, ставить целью статус-кво, т. е. самого себя.

Сверхчеловек. В «Так говорил Заратустра» Ницше заявляет устами мудреца: «Я учу о сверхчеловеке». Сверхчеловек — это суть, проективная и пока не раскрывшаяся сущность человека. Вот как говорит нам сам Ницше: «Человек — это канат, протянутый между животным и Сверхчеловеком, это канат над пропастью»[8]. Величие человека в том, что он есть переход и уничтожение. Уничтожение — это уничтожение «человеческого, слишком человеческого», ибо человек есть «нечто, что должно преодолеть»[9].

Трудный и тернистый путь к сверхчеловеку уничтожает последовательно все то, что может быть маркировано как тяжесть, т. е. то, что, с одной стороны, ориентирует нас на прежние ценности, а с другой — то, что подчиняется диктату или обаянию толпы, для которой самое важное — учение не о сверхчеловеке, но учение о «последнем человеке». Уничтожен быть должен и сам идеал, ибо идеал — это то, что, с одной стороны, приближает к цели, но, с другой, то, что препятствует стать целью самому: сверхчеловек не нуждается в телеологии. Его действия безошибочны.

Безошибочность действия говорит о том, что сверхчеловек обладает сверхрациональностью. В ряде работ Ницше так определяет сверхрациональность, свойственную сверхчеловеку: это инстинкт, разум должен стать инстинктом. Безошибочность инстинкта, утраченная человеком, может быть восстановлена в сверхчеловеке. Сверхчеловек, обладая сверхрациональностью и будучи полностью исторгнут из системы прежних ценностей, и есть тот, кто пишет новые ценности на новых скрижалях. Ценности сверхчеловека — это те ценности, которые обеспечивают движение вперед, которые делают человека соответствующим возрастанию воли к власти или собственному его предназначению.

Переоценка ценностей. Одним из главных лейтмотивов в творчестве Фридриха Ницше является атака на предшествующую ему традицию, попытка переоценки одряхлевших под тяжестью лет ценностей. Вырубить, отштамповать «новые ценности на новых скрижалях» не легко. Ибо для этого нужно предыдущие ценностные ориентиры упразднить, как бы они плотно ни приросли к «коже» человека: за прошедшие века эти дряхлые ценности стали самой «плотью» человека. Эти ценности имеют императивный, принудительный характер, они требуют безоговорочного повиновения: «Ты должен!» Но кому должен? Почему должен? С этим и пытается разобраться немецкий мыслитель, предлагая новую систему ценностных координат.

Таким образом, моральные ценности, значимые для Ницше, несовместимы с традиционными для европейского общества ценностями. Подобно тому, как есть нигилизм силы и есть нигилизм слабости, так и ценности ценностям рознь. Вопрос заключается в том, соответствует ли устанавливаемая ценность воле к власти, возрастанию жизненной воли или, наоборот, препятствует ее естественному функционированию. Понятно, что ценности силы, жизнеутверждающие ценности не нуждаются в переоценке. Переоценке подлежат ценности, которые созданы движением деградации, декаданса.

Ценностная перспектива. Широко известна фраза древнегреческого софиста Протагора — «человек есть мера всех вещей». Но чем мерить самого человека, а также отношения человека и мира? В действительности мера всех вещей для любой культуры, любого народа и даже для любого человека выстраивается каждый раз совершенно уникальным, свойственным лишь для данной культуры, образом. Именно Ницше обратил наше внимание на значимость ценностной перспективы в выстраивании и постижении человеческого окружения. Ницше не только выявляет ценность ценностей, но также предлагает свою систему меры, систему координат, которой можно мерить если не все существующее, то уж по крайней мере самого человека. Эта мера — возрастание воли к власти, улучшение человеческой породы. То, что согласуется, «однонаправлено» движению воли к власти — то является ценным, значимым. В этом отношении ценностная шкала, предложенная Ницше, не совпадала со значимой для европейской культуры того времени системой ценностных координат. И потому жест Ницше – это жест нигилиста и, соответственно, аморалиста.

Нигилизм. «Мы — нигилисты», — заявляет Ницше. «Свободный ум» нигилиста — это не только «свобода-сама-по-себе», но и прежде всего «свобода от». Упразднение прежних ценностей заставляет усомниться, тотально усомниться в «доброкачественности» предыдущих ориентиров. Более того, Ницше констатирует некую усталость культурного пространства Европы, декаданс и тесно с ним связанный нигилизм. «Закат Европы» — это одряхление европейской культуры, ситуация, когда не нужно даже толкать, пошатнувшееся само упадет. Но нигилизм нигилизму рознь: нужно отделять нигилизм слабости от нигилизма силы. Нигилизм Ницше — это не нигилизм одряхлевшей и обессилевшей культуры, а нигилизм силы и улучшения породы, нигилизм, преодолевающий осуждающие оценки и способный подготовить новые ценности на новых скрижалях.

Аморализм. Ярлык аморалиста накрепко прирос к Ницше. Речь идет, опять же, о попытке упразднения существующих ценностей, ценностей толпы, т. е. тех ценностей, которые ориентируют не на прирост воли к власти, не на улучшение породы конкретного индивида, но на «последнего человека» толпы, для которого самое важное — немного тепла, немного спокойствия, немного еды: всего понемногу. Ценности «последнего человека» можно выразить словами В. Маяковского: «Мы только мошки, мы ждем кормежки». Мораль толпы, мораль бессильного и мстительного христианина — ориентир атаки Ницше. Мораль должна служить не толпе, не государству, но тем людям, которые идут вперед, которые преодолевают и повелевают. Именно они, героические личности, являются аморальными по своей сути, ибо пишут и вырубают новые ценности на новых скрижалях. В культурном контексте эпохи Ницше нигилизм и аморализм был направлен и на тот «институт» ухудшения породы, каковым по мнению Ницше являлось, господствующее как мораль и как религия, христианство.

Антихристианство. Существуют достаточно строгие, конечно, для Ницше ориентиры, которые позволяют по-новому оценить любое явление. Основной ориентир — возрастание жизненной силы, соответствие движения (развития) живого существа приросту воли к власти. Мораль должна согласовываться с волей к власти, ориентироваться на возрастание жизненной силы, и тогда то, что служит приросту воли к власти, — является добром, что препятствует — злом. Здесь у Ницше речь идет не о человечестве вообще, т. е. о толпе рода человеческого, а об индивиде. И это — существенно, ибо как раз христианство выступает глашатаем воли толпы, толпы, как ее маркирует Ницше в «Так говорил Заратустра», последних людей, но не глашатаем воли индивида. Переориентация ценностной перспективы от индивида к роду — один из основных пороков христианства и проповедуемой им морали. Мораль христианства не способствует инстинкту роста индивида, а, наоборот, ведет к деградации, порче породы, когда уменьшается жизненная сила индивида. Именно поэтому христианство, по мнению Фридриха Ницше, — это деградация, прикрытая «святыми именами», ибо оно проповедует ценности, которые приводят к ослаблению жизненной воли. В противовес добродетелям, созвучным возрастанию воли к власти, христианство устанавливает свою шкалу ценностей, ценностей, сформированных жреческой кастой, узурпировавшей власть, но к ней, к этой власти, не пригодной, не приспособленной. Ведь власть — это война, а воля к власти всегда и везде есть преодоление, борьба. Символ Христа ассоциируется у Ницше с деградацией и общей ослабленностью воли к власти, в противовес этому Ницше более «симпатичен» иной «герой», певцом которого он себя именовал, а именно древнегреческий Дионис.

Аполлон и Дионис. Исследуя генезис трагедии, Ф. Ницше выделяет у древних греков два диаметральных стремления — стремление к красоте и стремление к безобразному. Аполлоническое искусство — это искусство пластических образов, дионисийское — непластическое искусство музыки. Аттическая трагедия, генезис которой исследует Ницше, — это результат взаимодействия и борьбы двух противоположных начал.