Гипертекст истории (стр. 5 )

Итак, мы выстраиваем окружающий нас мир строго определенным образом, который, как мы уже подчеркивали, соотносим с определенным историческим моментом нашего индивидуального существования. То, что разрешило бы многие проблемы, которые так или иначе затронуты в данном исследовании, так это анализ процесса функционирует этот взгляд, каким образом он выстраивает внешние данности в причудливую картину окружающего нас мира. Однако данная задача чересчур обширна. Мы не претендуем в данной работе на ее решение. Мы постараемся сосредоточиться на одном лишь «секторе» этого взгляда на окружающий нас мир и на человека: предмет настоящего исследования – историческая размерность человеческой эйдетики, а также соотносимая с современным состоянием культурного контекста и, соответственно, сознания историческая размерность этого сознания. Таким образом, история – это не просто череда событий, но и взгляд, который выстраивает эти события определенным образом, т. е. размерность, конфигурация «взгляда» человеческого сознания. Взгляда, с помощью которого человек выстраивает окружающий мир, делая его близлежащим и экзистенциально значимым.

Теперь пришла пора вспомнить то, о чем мы рассуждали все это время, а именно что же такое история. Историческое описание, история как таковая не только некая внешняя данность, хотя, без сомнения, мы можем говорить и о «ноуменальной» стороне единого со-бытийного процесса выстраивания истории. История, прежде всего, - это то, что мы конституируем, создаем нашим взглядом, если хотите, творим. Дело в том, что различные так называемые факты истории не просто наличествуют в нашем сознании. Они со-присутствуют в нашем сознании, т. е. подвергаются определенной интерпретационной деятельности, деятельности наделяющей смыслом, значением и ценностной перспективой любое историческое повествование. Эта интерпретационная деятельность, выстраивающая «факты», события истории в историю как таковую, отражает общекультурные способы, коды выстраивания той реальности, которую в конечном счете мы лишь постулируем как существующую, но которую мы никогда не сможем схватить в ее ноуменальном виде, как кантовскую вещь-в-себе, вещь-саму-по-себе. Историческое событие, «факт» не дается нам вне интерпретации, он подобен материалу, который еще предстоит оформить, и который, кстати, мог бы оказаться в слепом пятне другого типа сознания иной культурной традиции. Универсально-историческое выстраивание осуществляется как наложение определенной «исторически обусловленной» схемы, а именно схемы принадлежащей европейской культурной традиции, на повествование о событие (со-бытие), череде событий. В этом выстраивающем фактический материал процессе сознания некая ноуменальная часть приобретает оформленность лишь потому, что в своей «потенции» способна стать материалом для исторического выстраивания. Историческое событие есть со-бытие, т. е. событие, выстраивающееся в интерпретационном процессе, открытое для этого интерпретационного процесса, а значит открытое любому будущему, любому будущему прочтению и истолкованию. История пишется для будущего, и она всегда в будущем. Это – взгляд, направленный в будущее, хотя нам кажется, что мы, читая историю, окунаемся лишь в прошлое. И мы уже указывали, что наличие будущее будущего – это то измерение исторического взгляда, которое всегда должно в нем присутствовать.

Указанные нами некие черты, которыми отличается модель универсальной истории, суть схема, выстраивающая историческое повествование по определенным правилам. Это выстраивание отражает не реальность событий или череды событий, но то, как именно эти события организуются в целостность исторического рассказа. Поэтому эти черты суть характеристики не самого исторического материала, а характеристики взгляда человеческого сознания, вносящего определенного рода упорядоченность в исторический материал. Иными словами, определяя существенные черты универсальной истории мы описывали определенного типа схему сознания, сознания европейской ментальности, но никак не ментальности, например, средних веков или античности, в которых подобного взгляда сознания попросту не было, и, соответственно, не было описания, которое мы маркировали как универсальная история.

Поясним сказанное лишь по отношению к одному пункту, а именно в отношении наличия в модели универсальной истории «странного времени» будущего будущего. Отложенность будущего, открытость исторического повествования соответствует самой внутренней схематике европейской культуры и, соответственно, европейскому взгляду, эту схематику «внедряющему».

Открытость же будущего, что и заставляет нас употреблять довольно «неуклюжий» для русского языка термин будущее будущего, является проявлением той изначальной открытости, которая свойственна человеческой реальности, как она постигается в европейской культурной традиции, реальности со-бытия,, и, соответственно, универсального исторического события. Т. е. того события (со-бытия), способного разрывать временные отстояния, ибо, как говаривал Серен Кьеркегор, и с этой цитаты мы начали нашу книгу: «…ибо не стоит труда вспоминать о том прошлом, которое не способно стать настоящим»[13]. Мы лишь добавим, что не стоит труда вспоминать о том прошлом, которое не способно стать настоящим, будущим и будущим будущего. Которое не способно стать нашим прошлым, нашим настоящим и нашим будущим.

Глава IV

История и истории

Итак, еще раз об истории. Мы продолжаем-начинаем рассуждать об истории. Но начнем мы не с начала, а с конца истории, подобно тому, как универсально исторический взгляд, по нашему мнению, начинался имел укорененностьс экзистенциального ощущения конца времен, конца истории. История, еще не начавшись, началась со своего конца – и мы начнем историю с ее конца.

* * *

1. Бэкона: христианская матрица исторической размерности взгляда европейца

Бэкон в своей классификации человеческих познаний в общей рубрики «память» выделяет в «подразделе» гражданской истории историю церковную, он не только фиксирует новую, доселе незримую для научно ориентированного познания, перспективу человеческого самопознания человека, а именно присутствие универсальной исторической размерности взгляда человека, исторической модели постижение человеческого окружения, но при этом фиксирует ту матрицу, которая развертывается в само историческое постижение. Эта матрица по сути была произведена на свет и сформована христианством, христианским взглядом. Естественно, это не значит, что историческая перспектива не была зрима до Бэкона, или что, вообще, модели универсальной истории не было хотя бы как возможности. История предстает перед Бэконом как один из способов самопознания человека и человечества. Историческая перспектива есть отныне та сфера – явно и имплицитно, - которая, пересекаясь с другими сферами, формует топос, ценности и взгляд современного человека, а значит и определяет его к его определенной/о-пределенной конфигурации со-бытия. В существовании же человека познание, как известно, играет не самую последнюю роль. Однако продолжим. Выделяя три основные способности человека, Ф. Бэкон отводит памяти, которая как раз и занимается историей, «почетное» первое место.

Итак, история – это сфера памяти, в свою очередь память – это «краеугольный камень» познания и самопознания. Без удержания прошлого, в принципе, невозможен никакой сознательный акт, само удержание прошлого дает возможность состояться акту схватыванию, удержания ускользающего настоящего и акту предвидения будущего. В этом отношениии Ф. Бэкон достаточно четко прописывает и проявляет саму схематику человеческого познания. Без временной бесконечной перспективы и, соответственно, универсального типа исторической размерности не возможно существование европейского взгляда на мир, а значит невозможен весь культурный европейский универсум.

Матрица же, которая контролирует и которая генетически является источником исторического самопостижения человека, есть история церкви. Ф. Бэкон выделяет следующие виды церковной истории:

1.  история церкви;

2.  история пророчеств;

3.  история возмездий.

История церкви означает, естественно, историю христианской церкви. Виды христианской истории суть взаимосвязанная и почти полная перспектива развертывания исторического горизонта человека. Наверное, стоило бы расположить рубрики церковной истории немного в другом порядке, что более явно определило бы ту временную схему, отражающую упорядочивающий человеческий взгляд, которая и дает развертывание универсального типа исторического повествования, а именно

1.  История пророчеств;

2.  История церкви;

3.  История возмездий.

История церкви есть, по сути, подлинная история, история как таковая, проявляющая подход к событиям человека и человечества с точки зрения христианского взгляда на мир, на создание этого мироздания и его будущее, но, понятно взгляд «истинного» христианства, т. е. христианства протестантского типа, являющегося для Ф. Бэкона истинным христианством. То, что мы выделяем у Ф. Бэкона как матрицу всего исторического горизонта историю церкви, христианскую историю и, в конечном счете, само христианство, говорит не только о том, что для Ф. Бэкона именно история церкви может выступать как образец любой истории, некоей историей по преимуществу, а скорее о том, что локализованное во времени начало «открытия» исторического измерения человеческого бытия совпало — и было следствием — с появлением христианства. Иными словами христианство является причиной, «виной» того, что отныне европейская культура видит человека и его окружение, лишь в универсальной исторической перспективе, причем это происходит таким образом, что без проявления исторической перспективы ни человек, ни его ближайшее не могут претендовать на полноту своего собственного бытия

Античный мир, и на этом мы уже немного останавливались, не знал истории, по крайней мере, всеобщей, универсальной истории. Была скорее историография, которая не претендовала на существенность исторической перспективы. Речь шла скорее о хронике, хронировании событий, выстраивании летописи, а объяснения, дававшиеся историками этих событий, не выявляли универсального исторического измерения, но просто описывали случившееся, замыкаясь на ограниченном пространстве близлежащего. История была историей в первом смысле этого слова, на котором мы скоро остановимся.

Таким образом поступал, как мы говорили, известный историк античности Фукидид, описывающий войну между пеллопонесцами и афинянами за обладание гегемонией над Элладой, так поступал немного позднее и Прокопий Кесарийский. Что характеризует эту историю, впрочем, и иные истории, которые писались в то время?

Прежде всего, подобная история – это взгляд на близлежащее: на события которыми ты был свидетель или сведения о которых ты почерпнул у очевидцев. Как правило это события ограниченного отрезка времени. Конечно, историка всегда интересовало и что было до этих событий, что привело к «современному» положению дел. Т. е. хроника с неизбежностью требует для своей полноты наличия возможности подлинной исторической перспективы, хотя, как правило, речь шла о перспективе, которая продлялась лишь «вспять», т. е. в прошлое. А с прошлыми событиями, очевидцы которых уже покинули этот бренный мир, и «материальные» следы этих событий погребены под слоями либо земли, либо интерпретаций, «работать» довольно трудно: всегда встает вопрос о том, а что было еще ранее, еще раньше этого ранее и т. д. И здесь как правило приходит на «помощь» мифология, заполняющая временную лакуну вплоть до «сотворения» мира. Историческая перспектива ссылалась, таким образом, на мифологию, способную дать отложенную перспективу, т. е. тот сюжет, который мы уже упоминали, но продленный назад: интеллектуальный топос будущего будущего в так называемой микроистории универсализованной за пределы близлежащего оказывалось занятым прошлым прошлого мифологии. Таким образом ограниченная близлежащим история всегда требует своего дополнения, либо в виде мифа, либо в виде «подлинной» всеобщей истории. Но в этом случае уже действует другая интеллектуальная модель, а именно модель универсальной истории.

Но что же такое «подлинная» всеобщая история и чем она отличается от других «историй»? Мы поступим вполне разумно, если сейчас четко разграничим все значения слова история, ибо мы уже не раз сталкивались с тем обстоятельством, что данном слове заключено несколько смыслов.

2. История: значения

Итак, мы говорим об истории в нескольких значениях.

История №1а, История как повествование, история как повествование о случае, событии «малого масштаба», микроистория.

Мы упоминаем слово «история», когда говорим о каком-либо случае, приключившимся с кем-то, подобно тому, как, например, мы рассказываем своим друзьям: «Вот какая история приключилась со мной в прошлый четверг…» или «Я влип в прескверную историю…» и т. д. Речь идет в данном случае об описании конкретной ситуации определенного человека, и в общем может быть рассмотрено как определение событийного топоса последнего, т. е. мы можем говорить об этом «виде» истории как об описании-определении места конкретного индивида. Через описание реальное событие становится причастным эйдетической сфере и может быть транслировано, например, нашим близким. Описание, как правило, центрируется на самого субъекта и этим самым сам субъект включен в смысл события, которое является его определением в общем со-бытийном горизонте случая. Этот вид истории мы условно маркируем «история как описание случая», или проще: «история как случай». Этот вид истории, без сомнения существовал «испокон веков» и в настоящее время, когда говорится о смерти истории, то ни в коем разе не об этом виде истории, поскольку все формующие компоненты подобной истории не подвергаются сомнению — мы рассказывали и будем, пока живы, пока живо человечество, рассказывать истории.

Теперь рассмотрим более подробно это первое значение истории, а значит и способ осмысления исторического горизонта. Итак, мы говорим, например, о каком-либо событии: «Со мной приключилась такая вот история...» Подобный рассказ-история есть то, что со мной приключилось, т. е. характеристика меня самого, а также характеристика того окружения, среды, в которой со мной эта история произошла. Рассказанная история характеризует и определяет меня самого и мое ближайшее окружение, причем дает это в синтетическом и временном единстве. «История как случай» есть определение моего топоса и его близлежащего окружения и моего места в нем. Она не дается в перспективе, выступающей за мое близлежащее. «История как случай» есть своеобразная «окрестность» точки-субъекта приключившейся истории. Взятая в более широком значении, история как случай есть история моей жизни, или, как, например, у Абеляра, история «моих бедствий». «История как случай» всегда локализована во времени и пространстве, поскольку говорит лишь о моем близлежащем, дает мою связь с этим зримым близлежащим, соотносит меня с ним, но не более. События «истории как случай» есть подлинное со-бытие события, поскольку в этом событии нет многосферного и многомерного со-бытия. В идеале она, «история как случай», конечно, может принимать «вселенские масштабы», особенно если речь заходит о легендарных личностях, типа Александра Македонского, Цезаря, Конфуция, Христа или Будды. Иными словами история как случай может подвергаться универсализации, не меняя при этом свои характерные черты. В этом случае мы имеем гипертрофированный вариант истории как случай, который, сохраняя свои существенные черты, не способен достичь подлинной универсализации. Для того, чтобы, например, жизнь Христа стала бы не просто нравоучительно-назидательной историей его земного странствия, а неким исторически значимым событием, она должна выйти за свои «пределы» и стать «вселенски» значимым, т. е. уже быть включенной или вписанной в другой «вид» истории, в универсальную историю, в историю как таковую.

Центрация микроистории, истории случая достаточно проста. Это центрация взгляда, который видит описываемые события. Именно поэтому микроистория может только описывать реально зримые события и центрировать их на человека, эти события пережившего или услышавшего их от другого видевшего, т. е. на близлежащего. Смысл и значение истории близлежащего также центрируются в этом близлежащем, а селекция, которую осуществляет (мы уже говорил о том, что даже «нейтральная» хроника осуществляет селекцию) очевидец описываемых или рассказанных событий, о сформована во-первых этим близлежащим и самим очевидцем, а во-вторых контекстом и конфигурацией культуры, которая ориентирует определенным образом видимый и значимый горизонт событий.

Выстраивание всеобщей истории по типу «истории как случая», гипертрофированной микроистории было характерно для античности и для древности в целом. Античность, конечно, знала о том, что человек «странствует» во времени, обладая четко обозначенным временным отрезком этого странствия. Более того, народы имеют «биографию», иногда повторяя в своем временном движении — рождение, юность, смерть и т. п. — вехи человеческого жизненного пути. Но не стоял вопрос — и это, пожалуй, самое главное — о смысле, цели, о причине или причинах, закономерностях и т. д. случающегося в этом движении. Иначе говоря, античное постижение истории есть постижение довольно узкого контекста близлежащего, и это постижение не задавалось вопросами о смысле и значении как непосредственно происходящего в более общем пространстве, так и его ограниченного окружения. Подобная модель истории (имеющая своим базисом историю реального случая) коррелировала и отражала взгляд античного человеке, ориентированного на близлежащее и на нем замыкающееся. Иными словами античное постижение «двигалась» по бесконечному «кругу» близлежащего, разорвав который и можно было бы «прорваться» в историческое измерение.

Этот круг близлежащего замыкал человека и человечество на пребывании, некоем «вневременном» настоящем, которое лишь мимикрировало под временное движение. Все сказанное, конечно, не значит, что универальное историческое измерение постижения человеческого бытия, которое «появилось» гораздо позднее, необходимым образом «истинно», а то, что «имела» античность, является неисторичным, а потому ложным. Речь идет о том, что историческое постижение, как и вся историческая сфера размеренности сущего (и, конечно, человека) если не случайна, то, по крайней мере, имеет «нижнюю» границу. Со-бытие, опирающийся на взгляд античного человека, античности было сконфигурировано таким образом, что в нем не было места истории как таковой, всеобщей, универсальной истории. Дело в том, что универсальная история — это необходимый «атрибут», «измерение», «размерность» человеческого взгляда, принадлежащая к более позднему времени, времени христианства и европейской культурной традиции в целом.

История №1б. История как реальный случай, служащий «материалом» для построения истории №1а.

Понятно, что история как описание событий «малого масштаба» возможна лишь тогда, когда есть реальная возможность что-либо описывать. Т. е. нужно реальное событие. Реальное событие в данном случае представляет собой «ноуменальную» сферу события, факт, который получает интерпретационное означивание в истории №1а, истории как случай. Если бы мы, кстати, имели лишь чисто субъективный интерпретационный процесс, процесс №1а, то речь шла скорее о фикции, литературе или мифе[14], чем об истории, хотя, понятно, в данном случае отделить литературу от описания реального случая довольно трудно, поскольку оба способа записи ссылаются в конечном итоге на реальность происходящего. Реальность же происходящего, реальность со-бытийности со-бытия, в том числе и идеальна, а сама черта между реальностью, идеальностью, «ноуменальностью» и феноменальностью довольно условна. Основные сферы реальности, а именно сфера субъективности, объективности и эйдетика конституируются – и об этом мы поговорим позднее – и имеют смысл лишь в процессе соформования, соотносясь с процессом интерпретации и смыслонаделения. Но несмотря на то, что о «ноуменальной» истории, о неких фактах до интерпретационного сополагания мы ничего по сути сказать не можем, мы должны постулировать и фиксировать рефлексией эту фактическую, доинтерпретационную микроисторию.

История №1в. История как реальная череда «значительных» событий в жизни человечества, народов, выстроенная по модели микроистории

Это вид наррации, вид истории является неким переходным этапом к выстраиванию горизонта подлинной истории, по крайней мере той универсальной истории, о которой идет речь в нашей книге., которая является размерностью ментальности европейской культурной традиции. Этот вид истории представляет себя как гипертрофированное развитие схематики микроистории, как бы микроисторию во вселенском масштабе, без качественного изменения самой схемы, самого взгляда, определенным образом препарирующего происходящие события. Этот вид истории, конечно, может включать в себя бесконечно разнообразное количество следов-памятников, нарраций, относящихся к достаточно длительному временному периоду. Однако реально существующая череда исторических описываемых с подобной точки зрения «фактов», событий не является еще подлинной историей, выносящий смысл происходящего за пределы близлежащего, т. е. не связана с тем интерпретационным процессом, связывающей эти факты в единую всеобщую, тотальную систему универсальной истории. Содержание подобного рода истории может, конечно стать материалом для универсальной истории, обнимающей и трансформирующей одни и те же реальные исторические события, но уже с точки зрения универсального взгляда, обладающего другой схемой связывания материала, другой схематикой видения. Например, события, о которых повествует упомянутые нами Фукидид или Прокопий Кесарийский, могут «вписаться» и, естественно, уже вписаны в ту часть универсальной, которая относится к Элладе и Византии, причем универсальная история как бы паразитирует на сообщения и историях указанных историков, выявляя свою перспективу, свой смысл происходящего.

Существенный момент - это момент центрации любой модели исторического повествования. Центрация, собственно говоря, и определяет сам тип исторического повествования. И у истории-рассказа и у универсализированной истории как рассказ модель центрации одинакова – это очевидец. Он задает ценностную шкалу, осуществляет изначальную селекцию, он так или иначе вкладывает смысл. И именно потому, что модель центрации остается одной и той же у разобранных нами двух типов истории, мы можем говорить о том, что нет никакого существенного отличия у двух историй: все происходит так, как видит индивид свое близлежащее. Только в одном случае индивидов может быть несколько.

История№ 2а. История как тотальное образование, всеобщая история, макроистория, универсальная история.

Этот вид истории – подлинная история с точки зрения европейской культурной традиции. Макроистория – это история, выстраиваемая согласно пространственно и временно ограниченному европейскому взгляду на реальность. Она, конечно, представляет собой особым образом «препарированную» историю №1в, объединенную и переосмысленную в иную, нежели микроистория, единую смысловую сеть. Связывание событий происходит по иной модели наделения смыслом, по иному виду причинения. Поскольку этот вид истории надстраивается над миркоисторией, группируя с помощью иной матрицы ее материал, и даже паразитируя над ней представляет собой единство в эйдетическом горизонте, то эта история всегда предствляется историей с точки зрения всеобщего смысла, который относится к к индивидуумам в истории (индивидуумом может, понятно быть целый народ) по модели общее-частное или общее-единичное.. Этот вид истории и есть история в собственном смысле этого слова. И когда говорят о смерти истории, т. е. смерти универсально-исторического горизонта европейского сознания, то имеют в виду именно этот вид истории.

Сразу позволим себе несколько уточнений. Когда мы говорим о всеобщей, универсальной истории, макроистории, то мы говорим о модели, матрице исторического осмысления реальных событий. Это отнюдь не означает, что под эту матрицу не может быть встроен любой сектор реальности человека, например искусство, техника, военное дело, наука и пр.. Все дело в том, что и история искусств, и история идей, и история науки, и любой другой «вид» истории может быть оформлен, сгруппирован и выстроен по матрице всеобщей истории, вписан в нее. Всеобщая история в этом случае как бы «стоит за спиной» любого другого вида истории отдельного сектора человеческой реальности. Но этот отдельный вид исторического постижения реальности с необходимостью предусматривает как свое предельное основание всеобщую историю. Конечно, при «вписывании» любого подобного рода истории в единую универсальную историю, несмотря на то, что и «часть», и «целое» выстроены по единой модели, не происходит «простого» сложения частей. Конституирование целого происходит, как и любой со-бытийный процесс, через систему соформования, соконституирования.

Теперь еще раз зададим вопрос, который мы уже задавали в отношении «просто» истории: Что такое история как таковая, всеобщая история, макроистория и, соответственно, исторический горизонт нашего европейского взгляда на мир, историческая размерность нашего европейского сознания? Чтобы мы говорить о собственно истории необходимо наличие следующих моментов, на которые мы уже указывали. Прежде всего, история как таковая есть универсальная история, которая относится не к конкретному человеческому существу, а к человечеству вообще (место «человечество вообще» может занимать, конечно, отдельный народ, который, кстати, всегда задает определенную систему координат истории «человечества вообще», некий ракурс движения). Т. е. необходимо наличие, как говорил Ф. Бэкон, «малых собраний», в которых индивид играет лишь относительную роль, значимость, имеет «исчезающе» малую ценность. Причем для возникновения собственно универсальной исторической сферы нужно «ощущение» неразрывности индивидуальности и тех эйдетических, тотальных структур, которые мы уже означили как «человечество вообще». Человек должен воспринимать и постигать себя через эйдетические структуры – как говорят французские марксисты суперструктуры - «ощущать» временное и сущностное развертывание этих эйдетических структур как свое личное, как то, что со-участвует со-действует вместе с ним в едином, всеобщем универсальном пространстве. Таким образом универсальная история, история как таковая невозможна без изначального со-гласования индивида и эйдетическики человечества вообще. Индивид должен себя «терять» в некоем «общем», которое, однако, не есть чистая эйдетика, наподобие эйдосов Платона или единого Плотина, а есть пространство со-участия, в которое индивид входит, и которое он формирует своим существом и своей активностью.

Далее, всеобщая универсальная история не является чем-то реально данным, что реально происходит. Необходимо отличать то, что происходит, что случается как с конкретным человеком, так и с человечеством вообще, от понимания этого происходящего, или реальную данность и данность эйдетическую. Модель всеобщей истории в большей степени, чем «история как случай» есть то, что должно отражать прежде всего временное странствие суперструктр, поэтому она в большей степени принадлежит к эйдетике, к сфере сознания, поскольку со-относится не столько с реальным индивидом, сколько указанными эйдетическими сущими (структурами, надстройками, суперструктурами и пр. — государство, общество, культура, наука и пр.), которые объемлют индивида, над ним «возвышаются», не всегда обладая при этом «фактичностью» реально представимого. Подобный тип исторического повествования не есть нечто реальное, что случается во временном странствовании человека или даже этих эйдетических структур, а то, как это реальное может быть развернуто в эйдетической, мыслимой сфере. Универсальная история является определенной размеренностью эйдетической сферы, формой этой эйдетической сферы, схемой взгляда сознания. Именно поэтому мы можем, кстати, рассуждать об отсутствии исторической размерности, универсально исторического сознания (которым, например, древний мир, средние века не обладали), размышлять о конце (современность) истории, ибо речь идет не об отсутствии или прекращении реально происходящего, случающегося, а о определенной эйдетической размеренности, рационально конструируемой, понимаемой и интерпретируемой конфигурации происходящего. Универсально-историческое сознания прочерчивает линии уже существующие, уже присутствующие. Она только особым образом интерпретирует, но никак не творит ноуменальную сферу истории. Реальное историческое событие, факт, «ноумен», т. е. материал истории может, следовательно, быть постигнутым как в исторической перспективе, так и без оной. «Бытие как история» может иметь свое начало, так и свой конец.

Вместе с тем эйдетическая сфера размерностью которой является универсально-исторический взгляд на случившееся, не есть нечто трансцендентное реально происходящему. Речь здесь должна идти о со-бытийности всего сущего, о чем мы более подробно поговорим позднее. Конфигурация эйдетической сферы со-участвует и со-гласуется с реальностью, и, соответственно, «историческая конфигурация» эйдетической сферы изменяет саму перспективу и направленность со-бытия всего сущего. Со-бытие и, следовательно, бытие любого сущего «принимает» иную форму, конфигурацию и наделяется универсальным смыслом.

Важным моментом для существования универсальной истории является следующее: для того, чтобы возникла и существовала универсальная история как таковая, необходима цель, которая формует саму возможность сферы всеобщей историчности любого события, а также выстраивает временное зияние и перспективу. Цель является для универсального исторического постижения одним из компонентов смысла этого постижения, поскольку через цель историческое событие приобретает значимость, причем цель универсальная. Цель, естественно, лежит в эйдетической сфере, собирая в единство рассыпающиеся со-бытия «истории как случай» в единое универсальное со-бытие всеобщего исторического события. Индивид и его «история» через телос, таким образом, обретают смысл и со-участие в едином пространстве, они со-участвуют и формуют не только чистую эйдетику, но и ту эйдетическую сферу, которая раскрывает со-бытие события в его многомерности. Вместе с тем цель, поскольку она есть реальное осуществление исторического движения, сплавляет в себе эйдетическую значимость этого движения и его реальную осуществленность. Цель, отодвинутая за пределы близлежащего, раскрывает это близлежащее, открывая его по направлению к будущему, делая близлежащее оформленным, цельным, поскольку полагает иное, грань внутри близлежащего. Таким образом, обращенность через телос в будущее, с одной стороны, делает событие открытым, а, с другой стороны, придает ему определенную цельность. Цель формует» открытую цельность. Кроме того, обращенность через телос к будущему «говорит» об ином времени человеческого события (со-бытия), поскольку будущее является не только сосуществующим с настоящим моментом, но также «предшествующей» причиной настоящего, неким «прошлым» настоящего.

Историческое измерение, таким образом, через телос обретает свою «совершенность», «завершенность» и этим «обретает» существование и оформленность. Историческая размеренность человеческого бытия через телос возвращается к своему началу. Именно поэтому история «началась» со своего конца. Мы уже говорил, что универсально историческим измерением мы обязаны, прежде всего, христианству, а также тому ощущению крушения мира, которое характерно для поздней античности. Эти два момента для «открытия» исторического измерения являются наиболее существенным и довольно тесно взаимосвязанными.

История №2б. «Ноуменальная» сторона всеобщей, универсальной истории.

Реальные события, которые могут послужить «материалом» для всеобщей истории, «пропускаются» через «оптику» универсально исторического взгляда, и тогда мы получаем историю как таковую, универсальный тип истории. Понятно, что одно и то же событие может стать материалом как для универсальной истории, так и для истории типа 1в, т. е. той модели выстраивания исторического материала, который использует матрицу, схему микроистории, истории как случай. Все зависит, собственно, от взгляда. Если это взгляд древнего грека, то мы в лучшем случае получим гипертрофированную микроисторию, если же на те же события смотрит европейский историк, то история выстраивается согласно его универсально историческому сознанию. «Ноуменальная» сторона в обоих случаях одна, т. е. один и тот же материал истории может означиваться через различные схемы взгляда.

История №3. История как наука занимающаяся историей.

Мы не соблюли бы полноту анализа, если не упомянули бы еще одно значение термина история. История – это и наука, занимающаяся изучением, написанием истории. Само собой понятно, что история как научная дисциплина возможна лишь тогда, когда задана та конфигурация эйдетического горизонта, которая делается зримой и формуется историей №2a или универсальной историей. Однако есть одно существенное отличие. Как научная дисциплина, история - предельно рационализированная деятельность, причем деятельность, подчиняющаяся не только «диктату» взгляда сознания, но и еще «диктату» определенных правил игры, принятых в том или ином научном сообществе.

***

.

Теперь пойдем далее. Задавая вопрос о том, что такое история, мы вопрошали лишь о той истории, которая нами поставлена под номером третьим, об универсальной истории. Постараемся теперь более подробно рассмотреть, что же такое эта универсальная история, или история как таковая.

Во-первых, история — это наррация, повествование, рассказ в том смысле, что история повествует о реальном событии, интерпретирует его и наделяет смыслом. Таким образом, реальное событие, «ноуменальная» сторона истории становится эйдетически значимой, вступает во вневременное связанное смыслом соприсутствие в общем эйдетическом горизонте. Здесь сразу необходимо разграничить две сферы, которые используют повествование, а именно сферу литературного повествования и исторического рассказа. На первый взгляд может показаться, что нет ничего более противоположного, чем «фиктивность» рассказа как литературного жанра лишь опосредовано укорененного в реальности и «брутальности» исторического происшествия, ставшего сюжетом для исторического описания. Конечно, в любом случае речь идет не о «ноуменальной» реальностьи, до которой трудно «добраться», а уж доказать, что «добрался» — вообще невозможно. Мы имеем в виду механизм перевода «реальности» в связное и осмысленное целое. И история, и рассказ (как и любое художественное произведение) отсылают к «реальности» через осмысленность, которая изначально дается как способ этого отсылания, т. е. смысл всегда изначально инкорпорирован в это отсылание. Попытки работать с фактами истории на манер «дедукции Бэкона» — дело бесперспективное, поскольку подобная дедукция фактов нам даст лишь в результате проявленность не «скрытого» от нас закона сочленения фактов, а «скрытое» лишь от нас самих, но, возможно не для «стороннего» для нашей культурной традиции наблюдателя, наше изначальное «препарирование» фактов, которые всегда даются как «наша интерпретация» фактов. Итак, история всегда осмыслена и дается в определенной «перспективе». Она выстраивается с определенного ракурса, т. е. историческое движение есть «связанные», сочлененные события, связь которых можно рационально вычленить. Связь же исторических событий выявляется через интерпретационный смыслопорождающий процесс. Любое историческое событие изначально прошло селекцию, стало «исторически» зримым лишь в строго заданном ракурсе. Этот ракурс можно центрировать в определенную точку (или несколько точек, или, наконец, на некое силовое поле), которая в двадцатом веке иногда называют трансцендентальным означаемым исторического действия, исторического процесса. Трансцедентальное – т. е. то, что выведено за пределы опыта, означаемое – т. е. то, что означивается, развертывает свои следы, означающие как реальный исторический процесс. Соответственно трансцендентальное означаемое есть некий скрытый механизм, движитель истории.