Гипертекст истории (стр. 3 )

* * *

Все указанные рубрики-темы как уже указывалось, не даются изолированно, но каждая, и мы постарались это оттенить, «ссылается» на другую: воля к власти конституирует ценностную шкалу, в свою очередь ценностная шкала выстраивается через отношение к идее сверхчеловека, а сверхчеловек (Заратустра) может быть постигнут лишь как постоянное самопреодоление в вечном вихре вечного возвращения … В результате мы получаем целую вселенную ссылающихся друг на друга (именно поэтому мы и именуем подобную схему гиперссылочной), порождающихся во взаимоотношении смыслов. Причем эти порождаемые смыслы не могут и должны быть удержаны в рамках ограниченной «вселенной», маркируемой в данном конкретном случае» Фридрихом Ницше. Они стремятся расшириться и распространиться и в прошлое, и в будущее, выстроить более широкий контекст, более объемную событийность. Эта «эпидемия» смысла разрастается и захватывает весь исторический контекст, и прежде всего культурный контекст той эпохи, в которой жил Фр. Ницше.

2.2. Культурный контекст жизни и творчества Фр. Ницше. Культурный контекст текстов и жизни Ницше – это целый универсум, который простирается не только в прошлое и настоящее жизненного отрезка немецкого мыслителя, но и включает в себя и то будущее, которое подобно «будущему будущего христианства»[10] тянется за пределы жизни как пишущего, так и читающего эти строки. Это, по сути, вся сфера культуры целиком, центрированная на фигуре Фр. Ницше. Центрация, конечно, условна, ибо здесь речь идет о со-бытийности, т. е. о матрице взаимоконституирования сфер как самого Ницше (Ницше как часть культурного контекста), так и сферы культуры в целом (культура постигаемая не «вообще», а через творения и тексты Ницше). Тексты и идеи Ницше – это плоть от плоти того культурного пространства, в котором он жил. Именно культурное окружение сформировало Нишце, создало те ориентиры (как в жизни, так и в творчестве) к достижению которых он стремился, именно оно, наконец, «позволило» увидеть лишь определенный сектор в определенном свете, под определенным углом зрения бесконечно богатой реальности.

Контекст культурного пространства – это открытый контекст, ибо число возможных связей, «отсылок», постоянно возникающих в незамкнутой схеме со-бытия бесконечно. Понятно, эту бесконечность, данную «синхронно», необходимо дополнять «диахронической», временной бесконечностью, а также бесконечностью отсылок в другие культурные контексты. Например в отношении культурного контекста творчества Фр. Ницше «лежит на поверхности» – это фигура Заратустры, которая явным образом «ссылается» на персидский культурный ландшафт. Таким образом культурный контекст, со-бытийность культурного контекста выстраиваются не только внутри, но и во вне, в кросскультурных связях.

Четвертое. Понятно, что цитата о вечном возвращении, принадлежащая перу Фр. Ницше, взятая нами из его работы «Так говорил Заратустра», оказалась в этой книге не случайно. Эту цитату вставил «ваш покорный слуга». Иными словами, контекстуальность и со-бытийность цитаты выстраивается еще в одном направлении, т. е. направлении автора, цитирующего Ницше, и, соответственно, с вытекающими отсюда следующими обстоятельствами.

А. Непосредственный выбор именно этой цитаты диктуется уже моим контекстом, моим культурным горизонтом, моей биографией, моими целями, предпочтениями и т. п. Речь понятно, идет о включении в со-бытийность цитаты экзистенциальных и биографических констант автора, цитирующего другого автора.

Б. Включением в горизонт цитаты и моего культурного контекста, ибо мои взгляды, как и взгляды Ницше, во многом сформованы через дрессуру той культурой, которой я принадлежу.

В. Контекстом данной книги, ибо цитата Ницше имеет вполне определенное звучание в данном разделе, а также служит моим определенным целям.

Г. Контекстом моих взглядов, мыслей, работ и пр.

Пятое. Наконец, цитата, как и данная книга, попала в ракурс взгляда читателя, ибо она, как и любая книга, по своему определению служит не только для манифестации, но и для соучастия. Соответственно, цитата Ницше через горизонт автора этой книги, вступает в со-бытийное отношение с читателем. Возникает еще одна сфера взаимоконституирования, со-бытийности, как обладающая сходной и с контекстом Ницше, и с контекстом автора этих строк структурой, так и кардинально от них отличающаяся.

* * *

Уже сказанного вполне достаточно, чтобы увидеть, что такое со-бытийность и как она выстраивается. Этот процесс – бесконечный и открытый процесс порождения смыслов. И дело, понятно, касается не только литературного текста, или текста, который содержит историческое описание. Речь идет о любой ситуации, где присутствует участие человека, не просто существующего, но наделяющего смыслом всю окрестность, всю ойкумену своего пребывания. Все вышесказанное касается, поэтому и в первую очередь, любого исторического события. Историческое событие не может быть «зафиксировано» в некоем «оптимальном» или «идеальном описании, втиснуто в прокрустово ложе «ставшего», хотя, понятно, прошедшесть исторического казуса кажется нас на это ориентирует. Любое историческое событие, и соответственно описание и осмысление исторического события, подобно цитате, которую мы воспроизвели, обладает той же самой структурой со-бытийности. Оно включается в констекстуальность, осмысленную широчайшим образом, оно «взаимоконституируется», интерпретируется и выстраивает целую вселенную, сферу отсылок, порождающих через нашу включенность (понимание) бесконечную вселенную смыслов. Смыслов, живущих лишь в нашем присутствии.

Глава IV

Метафизика Истины

1. Вопрос об истине

От слова Истина, как говаривали еще в древности, расправляется грудь и глаза устремляются вдаль. Истина – этщ то, что испокон веков привлекало не только философскую рефлексию, религиозную, научную мысль, но и волновала умы «простых смертных». Истинное положение дел, это – истина, не требующая доказательств – подобные фразы мы слышим и в научных диспутах, и в нашей повседневности. Нас, конечно, интересует прежде всего «история» с истиной в истории, т. е. проблемы, связанные с истиной в сфере истории, которая, как известно, претендует уже какой век на научность. Однако, проясняя истину в научной сфере не забудем и повседневность истины. Понятно, что в данной главе мы не сможем воспроизвести все «моменты» диалектики, движения истины, однако, хотя бы общий абрис нашего понимания истины, нужный для прояснения истины в истории, мы обязаны дать.

Прежде всего, зададимся вопросом: «Истина одна или истин много?» Две истины, может быть две стороны истины, мы уже обозначили: истина в науке и истина в повседневности. Есть еще один, достаточно привлекательный лик истины: довольно часто говорят об истине большой буквы, об Истине, как о нечто таком, что обладает статусом, с одной стороны, предельной универсализации, а, с другой, субстантивации, т. е. оказывается субъектом высказывания. Во этом случае мы имеем некую истину саму по себе. Разберемся с этим моментом.

Мы говорим – это истинное положение дел, это истинный демократ, истинный художник и т. п. Обыденная речь предпочитает обходить стороной «напыщенность» поэтического слога, когда истина оказывается чуть ли не Богом. Повседневность не ведет речь об Истине, но достаточно часто использует прилагательное «истинное», которое описывает какой-либо субъект высказывания или обстояние дел. В этом случае понятие истины выступает предикатом высказывания. Обыденный язык предпочитая, как ни странно, обходиться без «возвышенности» и метафор, выявляет истинное положение дел в отношении истины. Итак, истина как таковая, истина вообще, абсолютная истина – выражения ничего общего не имеющие с «истинным» понятием истинности и по сути ничего в себе не заключающие, кроме поэтической метафорики, поскольку когда мы субстантивируем понятие истинности, то происходит субъективирование прилагательного, которое может быть лишь на месте предиката и на этом месте определять субъект.

Далее, с помощью понятия истинности описывается определенное обстояние дел, которое мы и попытаемся проанализировать. Но для этого мы прибегнем к небольшому историческому экскурсу, благо речь у нас все равно об истории. Для нашего анализа истины мы воспользуемся исследованиями Хайдеггера, а именно теми положениями в отношении истины, которые содержатся в его работе «О сущности истины».

Прежде всего, Хайдеггер выделяет несколько «уровней» понятия смысла истины, а также определенную топологию движения «истины». К слову, Хайдеггер, несмотря на свою зачарованность поэтическим словом, не спешит вслед за поэтами говорить об Истине, впадая в уже указанный нами ложный путь постижения истины. В целом мы можем сказать, что Хайдеггера интересует глубинное измерение истины, то, что не просто делает что-либо истинным, а что делает истину истиной. Истину делает истиной несокрытость, или разверстый простор бытия сущего. Истина как «алетейя», как несокрытость, имеет внутри себя многоуровневый процесс развертывания. Прежде всего, базой для движения отыскания сущности истины выбран первый «уровень» истины, или то, что представляется привычным для не обремененного философскими изысканиями человека, а именно истина как правильность. Для этого определения сущности истины характерно согласование: «Будь это вещь или предложение, истинно то, что правильно, истинное — это согласующееся». Но согласующееся правильное имеет свое основание. Это основание, или то, что дарует саму возможность согласования и правильности, есть свобода. Поэтому следующий уровень постижения истины — это свобода. Свобода допускает бытие сущего к его открытому предстоянию. Свобода же, в свою очередь, имеет суть своего бытия, которое раскрывается в динамике углубляющегося в основания всего сущего движения «вопроса об истине». На этом «уровне» истина есть «высвобождение сущего, благодаря чему (т. е. высвобождению) осуществляет себя простота (открытость)».В движении истины первый уровень истины, истины как согласования, оказывается, по сути, утаиванием истины: «Однако согласующееся есть не ничто, а укрытие сущего в целом. Как раз тем, что допущение бытия в отдельном акте каждый раз допускает бытие сущего, к которому оно относится, и тем самым доказывает его бытие, оно (допущение бытия) укрывает сущее в целом». При этом Хайдеггер говорит о согласовании лишь как об отдельном акте допущения, которому, естественно, противостоит допущение сущего в целом. Лишь при допущении сущего в целом мы можем говорить, что несокрытость истины торжествует в своей «истине». Но, уступив место сущему в целом, человек в системе Хайдеггера осужден на пассивность и ложность «транслирования» присутствия сущего и бытия.

Теперь, разобрав в общих чертах схематику развертывания истины у Хайдеггера, мы, прежде всего, тоже выделим несколько рубрик, уровней истины, а также динамику движения конституирования истины.

В отношении истины истинно то, что тот же Хайдеггер говорит о гуманизме, а именно то, что суть истины определяется положением вопрошающего о ней. Сделаем лишь одно уточнение: мы говорим не об истине как таковой, ибо подобный подход, как мы только что замечали, неправомерен, не о предикате или субъекте, а о связи, о прилагательном «истинное». Истина как согласование и истина как алетейя не субстантивированные сущности, а скорее процесс согласования, соотношения. Итак, говоря об истине (истинности) мы должны учитывать общую схему согласования, которая задается историческим контекстом. Например, в христианской традиции истинным является то, что согласуется с Богом, а следовательно, истиной является в конечном итоге сам Бог, устанавливающий «правильную» схему согласования, а мы, люди, оказываемся причастными истине (т. е. оказываемся в истинной позиции в отношении Бога и мира) лишь в той мере, в какой нам доступно «согласоваться», «вписаться» в волю Божию. Другой пример. В системе Гегеля, где «роль» Бога выполняет абсолютная идея, согласование осуществляется со ступенями развертывания абсолютной идеи, с понятием. Для Гегеля истинно то, что соответствует своему понятию. Или еще один «казус»: Фридрих Ницше. Для Ницше истинным является то, что обеспечивает наиболее оптимальное развертывание воли к власти. Истинно то, что ценно, то, что согласуется в своем движении с движением воли к власти.

Иными словами, мы видим, что существо истины оказывается для разных эпох, для разных людей и разных мыслителей каждый раз иное. Но при этом, все, что пытаются помыслить в своем различии разные люди и разные мыслители, тем не менее принадлежит к существу истинности и проявляет нечто существенное для истины. Тогда речь должна пойти о том, как мы можем согласовать согласование, которое осуществляется как нахождение истины, увидеть истинное в движении истины.

Мы уже указали, что истина есть, грубо говоря, истинное, т. е. отношение и согласование. Но в любом отношении и согласование можно говорить о том, что согласуется или соотносится и о том, как это согласующееся или соотносимое соотносится. Понятно, что поскольку речь идет о той ситуации, в которую так или иначе включен человек, то согласует, прежде всего человек, дающий как раз место этому согласованию. Итак, первое «действующее лицо» – это сам человек, субъект, осуществляющей в своем сознании акт согласования, сравнивания и выносящий суждения, которые могут быть признанными как истинные суждения. Понятно, что должно наличествовать «пространство», «место», в котором человек осуществляет это согласование. Поскольку эта операция идеальная, то она принадлежит эйдетике, пространству мысли. Наконец, акт согласования осуществляется в отношении некоего объекта. Таким образом, мы зафиксировали три «стороны» реальности, которые так или иначе участвуют в акте порождения истины. К какой же сфере принадлежит истина, в каком топосе осуществляется истинное согласование?

Истина не принадлежит ни к одной из отдельно взятой сфер реальности, но представляет собой определенную схему согласования, которую можно «локализовать», например, лишь в эйдетической сфере реальности, призванную согласовать все три сферы реальности: сферу эйдетики, сферу субъективности, сферу внешнего мира. В этом смысле истина относится к тем понятиям, которые служат для схемы координирования между другими понятиями, внешними данными и судящим субъектом, с помощью которого этот судящий субъект согласует свои «субъективные» данные с теми данными, которые претендуют на всеобщую значимость.

Дело в том, что все указанные сферы не представляют из себя изначально субстантивированные образования, но взаимоконституируются (кон-ституируются) в реальном жизни. Соответственно, процесс кон-ституирования происходит как взаимоопределение первоначально несубстантивированных и недифференцированных полей. Истина в данном процессе маркирует (и в конечном счете тоже) определенное взаимоотношение этих сфер в процессе конституирования, а именно взаимооткрытость и взаимосогласованность.

Впрочем, сказать лишь об общем абрисе взаимооткрытости и взаимосогласованности трех сфер реальности недостаточно, важнее всего – показ схематики данной взаимооткрытости, маркирующий процесс кон-ституирования определенным образом. Прежде всего, истина – это не статика, а подвижная «схема», поскольку согласование, происходящее в данном процессе, должно учитывать особенности конституирования всех сфер, не могущих быть адекватно представленными вне процесса: изменяющаяся внешняя реальность и эк-зистирующая субъективность. Подобное согласование происходит при предицировании понятием «истина» любых данностей, поскольку любая данность любой сферы не дается субстанционально, а кон-ституируется.

Схематика согласованности взаимооткрытости происходит в эйдетическом пространстве, но вместе с тем согласование осуществляется индивидом, который находится в определенном и уникальном историческом, национальном, пространственном и т. п. топосе. Соответственно, схематика согласования изначально включает, а затем, сохраняет все особенности индивидуального топоса: конституированная схема открытости в эйдетической сфере переводит в коммуникативный модус (и одновременно делает всеобщим) индивидуальные компоненты личности, высказывающей истинное суждение. Об истинном положении в отношение какого-либо сущего мы можем судить не всеобщим образом, но индивидуально, лично. Всеобщность, которая свойственна эйдетике, лишь делает возможным передачу, коммуникацию истинного высказывания. При этом нужно помнить, конечно, что в сущность экзистенции заложен взгляд другого, поскольку экзистенция изначально коммуникативна.

Истинное высказывание, став через эйдетику и язык «достоянием» другого индивида, может стать и его «истинным» высказыванием в случае полного совпадения топосов воспринимающего истину и ее сообщающего, что, понятно, в идеале невозможно: вряд ли мы можем допустить возможность совпадения горизонтов двух даже принадлежащих одному историческому отрезку, одной социальной группе, к одной языковой среде индивидов. Вместе с тем истинное высказывание всегда претендует на общезначимость. Оправдана ли подобная претензия?

Общезначимость истины можно попытаться обосновать различными способами. Нам представляется наиболее близким к реальному положению дел следующий. Общезначимость истинного утверждения (впрочем как и любого другого утверждения, претендующего на адекватную значимость у любого) базируется на своеобразии топоса эйдетики, в которой, как мы уже говорили, происходит процесс постоянного согласования. Этот процесс формует и конституирует как саму эйдетику, так и познающего живущего субъекта и предлежащий ему мир.

Эйдетика, претендующая на формальность и всеобщность своих данных, сформована и конституирована каждым индивидом и представляет собой всегда «своеобразную» срединную сферу. Иными словами она сколь универсальна и всеобща, столь и индивидуальна и типична генетически. Индивидуальна эта сфера постольку, поскольку всегда конституируется индивидом в уникальном историческом, пространственном и т. п. месте. Типична же сфера эйдетики постольку, поскольку она всегда конституируется одними и теми же «действующими лицами», а также поскольку функционально выполняет одну и ту же медиативную роль у экзистенции (медиативное положение эйдетики).

Схематика истины как взаимооткрытости и взаимосогласования описывает «идеальное» состояние согласованности, при котором учитываются все возможные взгляды любого индивида на предицируемый с помощью истины субъект высказывания.

Вместе с тем подобное «идеальное» состояние входит в структуру эйдетики познающего индивида, являясь ее формующим принципом. Но для того, чтобы состоялся акт признания другим истинности высказанного, этот другой должен также «сконфигурировать», «настроить» свою эйдетику в «положение истины» (взаимооткрытость и взаимосогласованность) в отношении не только высказывания, но и в отношении эйдетики высказывающего истинное утверждения индивида. Возможность согласовать свою эйдетику с эйдетикой иного индивида опять же базируется на функциональном и генетическом родстве любых эйдетик.

Кроме указанной сферы эйдетики, сферы мысли, в которой и происходит самая истинная согласованность в этом процессе участвуют и другие сферы, поскольку истинное высказывание относится к высказывающему и референту высказывания. Соответственно истина как процесс взаимосогласования сфер эйдетики, реального мира и субъективности с необходимостью несет в себе существенные черты указанных сфер реальности, и прежде всего субъективности, индивида, высказывающего нечто истинное. Все указанные сферы реальности не есть нечто изначально данные, они есть процесс взаимоконституирования. Соответственно все они, и субъективная сфера реальности, прежде всего, не обладают самодостаточностью и субстанциональностью. Субъект, объект и сама эйдетика всегда находятся в процессе конституирования, они являются проективным по своей сути. В свою очередь и истина, как «техника», как модель процесса согласования, обладает, как причастная человеческой экзистенции проективностью и свободной открытостью.

2.Открытость и проективность истины

Во-первых, сразу «бросается в глаза», что истина согласуется в своем движении с движением человеческой эк-зистенции. Прежде всего, она — «живая», как и сам говорящий что-то истинное индивид. Истина (истинность) порождается и рождается, и это рождение есть свет озарения, когда «все встает на свои места», когда происходит момент раскрытия и со-гласия сфер реальности. Но она истина (истинность) рождается как превосхождение и опровержение другой истины. Она рождается в муках и в напряжении. Именно в момент порождения, когда она «юна» и когда преодолевает сопротивление устоявшегося, она и есть «собственно истина». Истина есть открытие, она открывает открытость, мелькнувшую на миг. Истина, кроме того, экзистенциально не нейтральна, ибо она переживается и проживается. Нет истины, которая лишь регистрируется. Скорее миг истины, т. е. миг приоткрытости ясности, очевидности, это миг – то незабываемое мгновение, когда, как гласит предание, Архимед воодушевленно восклицает «Эврика!». Но раз приоткрывшееся фиксируется и тогда истина «вступает» в свою другую фазу. Истина «взрослеет», становясь общепризнанной истиной, согласовывая с основной своей сутью все предлежащее сущее. Став «легитимной» она получает властные полномочия и становится репрессивной структурой. Она превращается в правильность и даже банальность, т. е. банальной истиной, истиной, для обретения которой не нужно никакое напряжение. Этот момент утраты напряжения в динамике истины порождает последний этап ее «жизни». Став банальной истиной, она перестает быть истиной и должна уступить место зарождающейся другой истине. Конечно, истина может удержаться и продолжать быть «вечно юной», но для этого она должна заново рождаться в каждый момент. Динамика здесь не совсем тождественна гегелевской диалектике движения истины, когда каждый предыдущий этап ее развития сохраняется/упраздняется (Aufhebung), поскольку открытость со-бытия свободы и истины препятствует любой заранее заданной, а следовательно, репрессивной схеме развертывания истины.

Истина в своем движении согласуется с человеческой экзистенцией и наше достаточно «поэтическое» описание диалектики истины, лишь нацелено на демонстрацию того момента, который показывает пригнанность движения истины движению живой экзистенции. Рождение истины требует творческого напряжения и в этом смысл нашего дистанцирования истины от момента ее движения, от правильности и, затем, от банальности. Приотркрытость сущего не может быть повторено как тядоположенность тождественного, но как инаковость тождественного. Истина лишь тогда таковой является, когда происходит переживание новизны приоткрытой свободы, когда каждый раз экзистенция разрывает одинокость своего бытия в горизонт совместного со-бытийствоания, которое всегда проживается «как в первый раз».

Но в любой момент развертывания истины, даже когда она стала банальной истиной, сохраняется все же то, что позволяет нам говорить об этапе истины. Хайдеггер говорит об истине как об «алетейе» несокрытости и многое улавливает в существе истины. Когда же мы говорим об истине, то мы, однако, говорим скорее не о несокрытости, что является некой негативной характеристикой, а об открытости. Истина есть прежде всего свобода, и в этом отношении Хайдеггер прав. Сама динамика движения истины указывает, что внутри истины «светится» свобода. Свобода есть открытость, открытость, базирующаяся на открытости, незамкнутости со-бытия. Истина следует в своем движении за свободой со-бытия и это движение есть интенциональная открытость. Свобода и, следовательно, истина обладают позитивным «содержанием», они утвердительны. Этапы «жизни» истины, поскольку речь идет о со-бытии, со-бытийственны движению человеческой эк-зистенции. Замкнутость истины, когда она становится правильностью или банальной истиной, основывается на том существенном моменте, что интенциональное движение протекает как движение постоянно фиксируемого конституирования. Фиксация же одного лишь момента конституирования «схлопывает», замыкает и субстантивирует сущее и, соответственно человеческую экзистенцию, пытающуюся в открытости истинности зафиксировать принципиально нефиксированные сущности. Возможно происходит нечто подобное, о чем, правда по поводу соотношения инстинкта и интеллекта говорил А. Бергсон. Инстинкт, интуитивное прозрение улавливает движение, которое интеллект лишь «убивает», поскольку он, интеллект, способен лишь оперировать с мертвыми телами.

Далее. Истина как открытость есть открытость в со-бытийности. Она, следовательно, есть то, что принадлежит к со-бытийности и дается также со-бытийно. Поэтому нет самой по себе истины, истины, которая трансцендентна любому сущему, она имманентна сущему, она со-причастна сущему и поэтому может быть про-явлена в и через (мета) человеческую эк-зистенцию.

Когда Хайдеггер говорит о согласовании как о первичном уровне постижения сущности истины, он также лишь улавливает направление движения, будучи не в состоянии из-за своих базовых посылок идти далее, и понимание истины как «несокрытость» есть следствие этого. Истина должна про-явить «истинное положение дел», а не случайно выбранный акт согласования, в этом мы, пожалуй, согласимся с Хайдеггером. Но истина проявляет согласование. это согласование может утаивать истину, когда речь идет лишь об отдельном акте согласования, а не о постоянном живом движении. Мы должны «услышать», и язык ориентирует нас на это, что согласование хранит и про-являет со-гласование, совместное и осмысленное «звучание». Истина про-являет «истинное положение дел» лишь тогда, когда проявляет со-бытийность бытия, т. е. открывает открытость бытия, взятого как со-бытия. Соответственно, она про-являет со-гласование со-бытия.

Что же такое открытие, раскрытие со-гласования, и чем оно, со-гласование, отличается от согласования, которое утаивает существо истины? Со-гласование — это не просто согласование, которое лишь его часть. Со-гласование говорит не только о согласии, оно говорит о взаимном согласии, согласии, которое рождается во взаимном процессе со-бытия. Но не только это. Со-гласование — это согласие и согласование сущих, которые взаимополучают и со-формуют общее пространство этого согласия. Это общее пространство есть голос, но не голос, который звучит «монологично» или как некое коммуницирующее средство безразличное к своему адресату. Адресат включен в сам голос, а голос в адресат. Голос со-гласования — это не просто общее пространство, это взаимоформирующееся пространствие, которое обретает(ся) голос, Логос, речь. Каждое сущее получает в этом пространствии свой голос, Логос, который со-гласуется с другими голосами. При этом необходимо отметить, что все эти голоса — голос человека. И поэтому попытки устранить «тембр» человеческого голоса, которые постоянно осуществляются из так называемого естественнонаучного знания (через матезис), не говорят о существе дела, а извращают положение дел, неестественны. Человек в своем голосе дает простор другим сущим высказаться, про-явить свой голос.

Открытость и проективность истины имеет свое основание в свободе и креативности человеческой экзистенции. То, что мы уже разбирали как диалектику истины, метафорически нами описываемую как рождение-зрелость-старение проявляет экзистенциальность человека, рождающего-дающего простор открытости истины. Истина, как истина человека может таковой быть лишь тогда когда согласование, которое устанавливается в открытости, должно и согласуется с самой человеческой экзистенцией. Истина следует экзистенции, дающей месту свершения истинности, ибо иного просто не дано. Наконец, истина, опять же через изначальную присущность человеку креативна и свобода. Истина сколь творится, столь и объективна. Творится, ибо без креативности никогда она не сможет появиться родиться в экзистенции, а объективна, поскольку схематика приоткрывания, разорванности, впускает в не только субъективные моменты экзистенции, но и объективности как таковой. Именно здесь протекает та неуловимая и постоянно мигрирующая грань между объектом и субъектом, конституирующим друг друга.

Итак, суммируем то, что мы в достаточной степени схематично выяснили о сущности истины. Истина есть про-явленная открытость, но не просто открытость, а открытость, которая открывает в себе открытость общего пространства человеческого со-бытия.

Глава V

Истина в истории

В главе, посвященной истине мы увидели, что истина – это не нечто застывшее, «уже свершившееся» или нечто, могущее быть зафиксированным. Истина – это, прежде всего, открытость, это разомкнутый процесс приоткрывания всех сфер реальности, участвующих в кон-ституировании, иными словами, в со-здании общего обживаемого человеком пространства. Этот процесс делает любые сферы со-присутствующими друг другу, и взаимоустанавливающие друг друга. И поэтому все сферы реальности обретают через открытость истины черты друг друга, и эта взаимооткрытость, через луч присутствия» иного, оформляет их, придает форму. Истина не может быть зафиксирована и обрести «застывший» статус, особенно это наглядно можно увидеть в сферах, которые «включаются» в универсум смысла, а соответственно в постоянной расширяющийся и изменяющийся универсум интерпретаций и порождения смысла.

Смысл всегда в пути и истина следует ему в этом. Смысл и истина настолько тесно связаны друг с другом, что не могут быть помысленны изолированно: там где мы имеем дело со смыслом, он проявляется. В своей проброшенной открытости, т. е. истинстует, в свою очередь невозможно говорить о бессмысленной истине, ибо истина сразу же, в своем постоянно движении приоткрывания, порождает смысл. Вернее сказать истина всегда находится с смысле. Можно достаточно парадоксально выразить это соотношение следующим образом: смысл растворен в истине, а истина находится в универсуме смысла. Этот парадокс (когда обе «сущности» включаются друг в друга) отражает реальный процесс событийного конституирования.

Но, какое, спросят меня читатели, все вышесказанное (и сказанное на многих страницах) имеет отношение к истории. Напомним наш «стартовый» сюжет, а именно «случай» Прокопия Кесарийского. Мы столкнулись с парадоксальной ситуацией, когда мы не могли обнаружить где «находится» правда в текстах Прокопия и какое отношение к реальным событиям имеют написанные им противоречивые книги. Мы также поставили вопрос о том, применимо ли вообще понятие истины к той сфере, которой занимается история и философия истории, ибо из самого «казуса» Прокопия»Кесарийского вытекает возможность вполне сносного существования многих противоречащих друг другу описаний реальных событий.

Кроме того, в начале этой части во второй главе мы поставили много вопросов, касающихся возможности истины в истории? Можно даже «обострить» эти вопросы, сведя их к следующему вопросу: сколько истин истории, одна, две, много? И наконец, почему возникает этот вопрос?

Именно для того, чтобы выяснить как обстоят дела с истиной в истории нам пришлось затронуть в нашем путешествии вопрос об истине вообще, а также рассмотреть ту сложную и постоянно трансформирующуюся систему со-бытия (события). Анализ истины нам показал, что «истина» истины не в статике и не в фиксированности. Истина открыта и всегда «в пути», следуя в этом движению человеческой экзистенции и самой логике открытости со-бытия (события). Открытость и истины, и со-бытия основана, прежде всего, на том, что речь идет всегда о со-участии, со-присутствии. Любое событие (идет ли речь об историческом событии или о факте жизни человека, о произведении живописи или о предмете потребления, об атмосферном явлении или о каждодневном восходе солнца и т. п.) выстраивается лишь как со-бытие, в котором участвуют многие «персонажи», посредством этого со-участия и получающие, кстати, оформленность как феномен. Со-бытие события в этом отношении и реально, и не-реально. Реально оно потому, что это не только «плод» человека, его взгляд, но и то, что «идет» извне, нереально – поскольку любая явленость – это всегда явленность кому-то. Как говаривал Артур Шопенгауэр: «нет объекта без субъекта» – не существует лишь одна данность, например данность субъекта, человека, сознания и пр. или, наоборот, «незыблемая» данность внешнего мира. Все эти данности включаются в бесконечный и открытый процесс взаимоопределения, взаимоконституирования в общем «универсуме» со-бытия. Но поскольку в этом процессе со-бытийствования участвует и получает свои определения и определенность человек, то этот процесс интерпретационной, т. е. процесс постоянного порождения смыслов.

В этом отношении событие как интерпретационный процесс демонстрирует несколько иное отношении с истиной вообще, а также с истиной в истории. В этой сфере вопрос уже должен касаться не истины в истории или истины исторического процесса, но истины в открытом конституирующем и интерпретационном процессе: как возможна и какова истина события (открытого со-бытия), что такое истина в открытом интерпретационном процессе?

И тогда мы по-другому взглянем, например, на случай Прокопия Кесарийского, с которого мы и начали нашу книгу. Напомню еще раз в ту проблему, к которой мы подошли «с помощью» Прокопия, а именно, как согласовать все «правды», ведь законы формального мышления требуют от нас определенности в отношении «традиционной» истины: событие имело место именно однозначно описываемым образом, оно обладало таким-то определенным смыслом, оно имело такие-то вполне однозначные последствия, оно было вызвано такими-то причинами. Здесь, возможно, дело во «времени». Событие было… Нет событие было=есть=будет. Проективность смысла не дает возможность изначальной, прежде всего временной фиксации. И в этой иной временной схеме все обстоит по-иному, а сама парадоксальность и антиномичность снимается. Мы полагаем, что ни Прокопий, то ругающий Византийские порядки, то их восхваляющий, ни историки, по разному рассматривающие этот отрезок византийской истории, не лукавят, попросту не лгут. Они говорят правду, причем ту правду, которая, по их мнению отражает реальное положение дел. Можно, по этому поводу, конечно, вспомнить старинный анекдот про Ходжу Насреддина, когда он, выслушав сначала истца заверяет его в том, что он прав. Затем, выслушав ответчика он признает и его правоту. На что его жена, слышавшая его диалог и с истцом и с ответчиком, резонно замечает: « Не может быть прав одновременно и истец и ответчик». На что Нассреддин получает еще более «парадоксальный» ответ: «И ты жена права тоже». Истина в истории оказывается антиномичной, многосмысловой, ибо она, как и любая прежде всего истина креативно свободна. Она порождается и возрождается, она по определению не может быть изначально и полностью дана и исчерпана. Истина в истории всегда в будущем, и одновременно в том будущем, которое есть прошлое будущего и будущее будущего, ибо любое будущее порождение смысла и момент фиксированности ее открытости есть лишь момент, т. е. одновременно истинен (т. е. направлен в будущее) и ложен (ибо это лишь момент).

Далее. Реальность и структура со-бытия более сложны и объемны как по схематике, так и по временному включению. Реальность, постигаемая в горизонте со-бытийности требует иное понимание истины (истинности), нежели понимание истины как равенства и статики. Здесь мы можем использовать лишь ту модель истины, которая согласуется с интерпретационным и открытым процесс соучастия человеческой экзистенции. Истина исторического процесса всегда в будущем, и поэтому она «несколько» иная, чем традиционное понимание истины могущего быть зафиксированным некоего идеального факта. История продолжается в нас, мы порождаем нашим «взглядом» то прошлое, которое именуем историей, постоянно давая простор всегда новому смыслу и новой конфигурации истинности.