Гипертекст истории (стр. 6 )

Мы уже говорили о том, что в микроисторической матрице есть своя центрация и эта центрация отсылает нас к фигуре свидетеля, очевидца. В этом отношении и в микроистории наличествует означаемое, которое по своей сути совпадает с фигурой очевидца, т. е. человека, видящего лишь близлежащее. В этом отношении топос, на который центрируется универсальная история присутствует, но он кардинально иной, поскольку «выведен» за пределы самого реального исторического процесса. Универсальная история потому и универсальна, что «видит» все происходящее не с точки зрения индивида, но с той точки зрения, которая может обеспечить универсальность, лишь выходя за пределы как индивида-очевидца, так и круга его близлежащего. Таковой фигурой, «под» которую и была сформован и пригнан универсально исторический взгляд, была фигура христианского Бога. Понятно, что трансцендентальным означаемым могут быть и другие «персонажи», фигуры — от абсолютной идеи (Гегель) до борьбы производительных сил и производственных отношений (марксизм).

Далее. История как таковая есть всегда история в той или иной степени универсальная история, т. е. то, что претендует на значимость в мировых масштабах. Даже если речь идет об истории отдельного государства или о локальном сюжете (революции, войны, и т. д.), то все равно локальная история выстраивается с точки зрения возможности некоего вписывания в тотальную историю. В этом отношении уже указанная функциональность истории как матрицы, формующий кроме всего прочего «нужный для государства и общества» механизм воспроизводства человека выявляет определенный интеллектуальный ценностный топос. Этот топос задает в конечном итоге «точку зрения», центрирующую определенным ценностным образом исторические события, дающую саму возможность включения, а также предписывающий правила этого включения любого локального исторического описания в тотальность всемирной истории. Без этой существенной особенности история оказывается просто историей-случаем», гипертрофированной истори даже если речь идет об истории народа.

Универсальность истории, а следовательно универсальность той размерности эйдетической сферы сознания, или особым образом «препарированный» взгляд на реальность, говорит и о следующем: универсальность исторического видения сочленена с тотальностью как таковой. То есть история в нашей, европейской эпистеме выполняет роль организующей человека и человечества тотальности, тотальности, которая в наше время утраты «истинного» трансцендентального означаемого принимает вид государства.

Тотальность универсальной истории проявляется и в следующих, формующих человека отношениях. Универсальная история есть способ сочлененности отдельного индивида с государством, церковью и человечеством вообще. Эта сочлененность, конечно, оказывается включенностью, даже своеобразным рабством человека. Сочленненность достигается через приобщение индивида к общезначимым целям исторического движения, принятие смысла этого движения за свой смысл, когда индивид обретает свой телос и смысл в универсальном смысле и целе (спасение, коммунистический рай и т. д.). Включенность достигается также через ощущение общности происхождения и судьбы, когда любой человек оказывается уравненным со своим согражданином, братом во Христе и т. д. Наконец, индивид обретает свою значимость в тотальности государства или иного публичного образования, во всеобщности суперструктур через совместное присутствие в свершающейся универсальной истории: судьба, например государства декларируется как судьба любого гражданина, а его богатство – это богатство любого его члена. В этом процессе вписывания, подчинения воли тотальности можно обнаружить ту пропедевтическую и формующую личность роль, которую может и должно играть изучение и осмысление истории в системе образования, формования индивида по образцу и подобию того идеального члена общества, который соответствует тотальным публичным образованиям, суперструктурам. Понятно, что для суперструктур индивид значим и, соответственно, приемлем лишь в той мере, в какой он соответствует общезначимым целям, которые ощущаются через общность включения в единую универсальную историю.

Таким образом, всеобщая универсальная история, именно как универсальность и тотальность, всегда есть способ вписывания любого деяния индивида в общечеловеческий смысл. Тотальность суперструктур с необходимостью контролирует через определенную горизонта видения индивида, размерности его сознания, способ вписывания в себя индивида, наделяя его действия смыслом, тем самым делая их понятными и, в конечном счете, оправданными. Сохранность универсально исторического горизонта сознания, для европейской культурной традиции, есть сбережение наиболее оптимального функционирования власти тотальных суперструктур, якобы собирающих все человечество воедино, обеспечивая попутно непрерывность традирования. Со «смертью» Бога, который изначально контролирвал ицентрировал связанность и оправданность универсально исторического процесса, его место занимает в настоящее время государство. Однако матрица универсально исторической размерности может успешно функционировать лишь тогда, когда центральная точка, точка «маятника Фуко», вынесена за рамки всеобщего исторического процесса, когда цель не является небольшим улучшением существующего порядка вещей и событий, а является его итогом. Поэтому универсальная историческая размерность сохраняется прежде всего в странах, население которых в массе своей являются искренне верующими людьми, или в странах, строящих коммунистическое общество, т. е. там, где государство не претендует на статус цели человека и социума, но рассматривает себя как средство для достижения этой цели. Когда же государственная машина стремится центрировать универсально исторический процесс на себя, объявляя значимой целью лишь себя самого, то универсальная история оказывается лишенной существенного ресурса своего существования и поддержания этого существования. Таково положение в современных развитых капиталистических странах, где общество ощущает себя как достигшее предела своего развития: нет истории там, где уже она кончилась.

Глава V

Конец истории: история с конца. Христианство и историческая перспектива

Тезис таков: универсальная история началась со своего конца. История началась со Страшного, Последнего Суда христианства. Что это означает? Начнем по порядку.

Универсально историческая размерность вовсе не обязательный способ конфигурации эйдетической сферы, могут быть, как мы указывали, и иные конфигурации, не выстраивающие модель универсальной истории, а «довольствующиеся» микроисторией. Соответственно история имеет свою историю, которая может быть довольно четко локализована. Начало модели, и соответственно, взгляда выстраивающего универсальную историю без сомнения положено христианством, которое и сформовала основной каркас этой размерности. Античность не знала истории как таковой, разве что «историю как случай», гипертрофированный модус микроистории. Это происходило по следующим причинам. Прежде всего, мир античного человека не обладал перспективой той бесконечности, которая, разрывая круг близлежащего, и манила, и, как Паскаля, ужасала. Бесконечность античность стремилась «схлопнуть», закруглить. Не является случайным, что идеальной фигурой для античности был шар, сфера. Прямая линия, линия длящаяся в бесконечность, скорее всего представала тогда осязаемой телесностью ограниченного отрезка, что, возможно, было вызвано, как считает О. Шпенглер, другой «концепцией» числа, отражающей иной, нежели европейская строй культуры, ее души.

Остановимся немного подробнее на этом обстоятельстве, ибо многое из сказанного О. Шпенглером нам представляется достаточно верным. Число для О. Шпенглера квинтессенция стиля души каждой конкретной культуры. Соответственно, сколько существует культур, столько существует концепций числа: «Не существует, - пишет О. Шпенлер, - и не может существовать ниакого числа в себе. Есть множество миров числе, так как есть множество культур. Мы обнаруживаем индийский, арабский, античный, западный тип математического мышления и вместе тип числа, каждый по самой сути своей представляющий нечто самобытное и единственное, каждый являющийся выражением особого мирочувстоввния, символом некой значимости, точно ограниченной также и в научном отношении, принципом устроения ставшего, в котором отражается глубочайшая сущность одной-единственной, а не какой-нибудь еще души, той самой, которая является средоточием именно этой, а не какой иной культуры».[15] Число у греков обладало телесной плотностью. Именно поэтому возможен вариант креации мироздания в диалоге Тимей у Платона, через умножение геометрических фигур: для современного взгляда бесконечное умножение бестелесных треугольнико (не имеющих по определению толщины) никак не приведет к телесности. Мир грека и античности – это телесный мир близлежащего, что не дает возможности видеть универсально исторически, но лишь с точки зрения «микроистории».

Вдобавок мы не можем обнаружить (разве что в позднеримский период, который уже находился под влиянием христианства) идею человечества вообще, и идею его осмысленности, что также является существенной чертой универсально исторического взгляда. Древний мир не вписывал отдельного человека, народ в какую-либо тотальную схему, позволяющую обрести смысл, и в конечном итого окончательную определенность, ибо история – и на этом мы уже останавливались – описывая определяет. В отношении античности можно сказать, что микроистория, которую выстраивал взгляд, например, Плутарха в своих знаменитых жизнеописаниях, выносила определения в отношении близлежащего, В этом отношении то мироощущение, которое пришло с христианством, и которое смогло увидеть бесконечность, ссылаясь на бесконечность будущего будущего

Итак, в христианстве все оказалось иным. Мировосприятие христианина, а затем у ее «правопреемника» европейской ментальности, разорвала замкнутый горизонт античного человека идей последнего, страшного суда. Эта идея экзистенциально продляет будущее в «будущее будущего», в вечное и трансцендентно связанному с настоящим будущему. Будущее будущего – это вневременность окончательного определения. Смысл земного существования как человека, так и человеческого рода вообще обретал смысл лишь с окончанием времен, при этом праведник, несмотря на его «ближайшие» определенности, мог оказаться искусителем рода человеческого. Ничто земное, и в этом экзистенциальная трансцендентность этой идеи, не могло гарантировать спасения. Христианин мог поставить все на карту, и все проиграть. Страстное стремление к окончанию времен и ожидание второго пришествие Христа создавало особую экзистенциальную разомкнутость, разрывалась замкнутость горизонта близлежащего эллинистического мира. Подобную разомкнутость и экзистенциальную направленность можно, пожалуй, обнаружить у неоплатоников. Но у неоплатоников нет персонифицированной фигуры Бога, сцепляющей и предопределяющей течение и цель мировой истории. Цель эллинистического мудреца была индивидуально-близлежащей и допускала достижение без участия в общезначимом процессе. Иными словами в неоплатонизме нет сущностных компонентов, которые формуют универсально исторический горизонт, и, соответственно, нет всеобщей универсальной истории. Можно говорить лишь о попытке разрывании горизонта близлежащего, что отражало ту уже «витавшую в воздухе» экзистенциальную потребность в новой размерности, которая и была сформована христианством.

Остановимся немного подробнее на одном из существенном моменте христианского учения на учении о грядущем возмездии и Конце света, поскольку именно эта идея послужила по нашему мнению тем толчком, который разомкнул близлежащее античной культурной традиции. В христианстве человек и человечество (существенно, что телос и одного и другого при этом совпадают) обретают отстоящие от самих себя и близлежащего смысл и цель — то, что не мог дать человеку античный мир. Человечество и человек, постигнутые через призму подобного учения, обладают смыслом, который отнесен в будущее будущего. То, что человек может обрести свою определенность через оценку — когда можно сказать, счастлив ли он или нет — после смерти, когда расставлено все на свои места в уже окончательном порядке, об этом знали еще в античности и на это обстоятельство мы уже разбирали. Но то, что определенность человек получает не после смерти, а в то «время», когда произойдет Последний Суд, т. е. не в близлежащем времени, а когда время, собственно говоря, кончится — это существенно новое внесенное христианством. И дело не в том, что окончательная определенность (в христианстве, конечно, это со-отнесенность с Богом), может изменить «предварительную» определенность, праведник стать грешником. Мы обращаем внимание главным образом на то обстоятельство, что определенность отнесена в будущее будущего, а не просто в будущее, которое является «частью» и измерением возможностей настоящего. Кроме того, Страшный Суд является не просто концом какого-либо индивида, но завершением универсальной истории человечества, подводя окончательный итог творению Господа. Время не имеет возможность «закруглиться» в вечном возвратном движении «близлежащего» античности, а является однонаправленным движением, идущим из прошлого в трансцендентное самому времени будущее. Бесконечный «круг» античности разрывается, но не для того, чтобы уступить место бесконечности прямой, а ограниченности «отрезка». Однако отрезок может получить свою определенность лишь в перспективе бесконечности. Христианство сформовало тот взгляд, который был направлен в бесконечность бесконечности, бесконечность времени и бесконечность пространства, будущее будущего пространства и времени. Однако не так все просто. Эта бесконечность, как не парадоксально это звучит, имеет свой центр, центр, вынесенный за пределы этой бесконечности – это фигура бесконечного Бога. Подобно тому, как перспектива выстраивает схождение двух параллельных прямых на линии горизонта, так и бесконечности пересекаются и завершаются в фигуре абсолютного, всезнающего, всемогущего и всеведующего господь Бога.

Без сомнения, эсхатология христианства явилась «созвучной» ощущению краха и конца, которое ощущала поздняя античность, и возможно поэтому христианское вероучение смогло завоевать Римскую империю. Стоит отметить, что первоначально эсхатологические ожидания были экзистенциальными переживаниями ближайшего второго пришествия Христа и возмездия, т. е. они еще не выходили за рамки античного близлежащего, они скорее конфигурировали матрицу возможности универсально исторического измерения, чем формировали данную эйдетическую сферу. Именно поэтому было бы ошибкой утверждать, что христианство, особенно в его первоначальном варианте, сразу и окончательно инкорпорировало модель универсальной истории в постижение человека и человечества, также как христианство создало равенство. Оно, христианство, скорее создало ту конфигурацию со-бытия события, которое не может быть «полным» без универсально исторической сферы и предпосылки для реализации идеи равенства.[16] Исполнить это со-бытие в его развернутом виде — дело уже того времени, когда само христианство стало «клониться» к закату, оставив, впрочем, сменившему его и спешившему похоронить его современному воззрению свой «взгляд» на сущее, свою перспективу, «оптику» и свои горизонты и конфигурацию со-бытия.

Следующей чертой христианства (здесь, конечно, оно не столь оригинально), которая сформовала конфигурацию исторической сферы, было представление о всеведении, всезнании Творца, от века знающего пути человечества. Иными словами был План Бога, и соответственно то, что происходило в истории, не было случайным, а имело от века определенный смысл. Этот смысл был также связан с определенным (Страшный Суд) телосом истории человечества, а связка телоса и причины (Бог) предустановленного движения составляли смысл самого исторического процесса. Человек и человечество, таким образом, в данной схематике необходимым образом оказывались в всеобщей исторической перспективе, а сама эта универсально историческая перспектива формовалась смыслом, который был вынесен за пределы не только близлежащего, но и всего существующего.

Напомним, что в самом начале данной главы книги мы, говоря о бэконовской классификации, которая зафиксировала присутствие в конфигурации европейской научной сферы матрицу универсального исторического постижения, то имели в виду прежде всего генетическую близость и родство универсальной исторической перспективы, получившую статус «подлинной» науки, и христианства. Научное постижение, которое — и так можно по праву считать — оформил Бэкон, с необходимостью оказалось универсально исторично, особенно если это касается постижения самого познающего, человека, различных сторон его бытия и его окружения. У Бэкона — если, конечно взять «лозунг», а не реальное осуществление этого «лозунга»-проекта — универсально историческое постижение охватывает в своей совокупности даже естественную историю, т. е. гораздо более сущностно и всеобъемлюще, чем даже у более поздних «отягощенных» историческим подходом мыслителей. Введение Бэконом рубрики естественной истории, которая включает в себя и историю небесных явлений, и историю земли, и историю моря и т. п. есть отражение общего синтетического стремления бэконовской (и соответственно новоевропейской) классификации «срастить» уже к его времени зияющую пропасть между миром человека и природой, но срастить, используя единый взгляд, явно «отягощенный» к тому времени историзмом.

Итак, историческое измерение в созданной христианством схематике имело следующие формующие причины: цель и начальную причину своего развертывания. Телос и начальная причина исторического движения «замыкались» на фигуре Бога. Бог в данной схематике «гарантировал» ее нормальное функционирование и взаимоувязку составляющих компонентов. Данная схематика, матрица, образно выражаясь, конфигурация «взгляда» оказалась настолько «мощной» и живучей, что с успехом пережила крушение своего краеугольного камня, смерть Бога. Место «умершего» Бога занимали другие «персонажи», но функционирование матрицы оставалось в общих чертах неизменным до самого последнего времени.

Христианство не только создала новую размерность ментальности, но, по сути, явилось ее хранителем на протяжении более тысячи лет. История человечества воспринималась как история, имеющая начало и конец, хотя конец истории выносился за рамки собственно исторического процесса и являлся выхождением за пределы человеческого времени, впрочем, также как и его начало. При этом единство исторического взгляда на мир обеспечивалось центрирующей фигурой Бога. Но со «смертью» Бога, которую можно было обнаружить уже в системе Декарта, «умерший» Бог не мог более выполнять роль трансцендентального означаемого. Конечно, «смерть» Бога — это отнюдь не смерть той размерности эйдетической сферы, которую сформовало христианство. Но исчезла скрепа, центрирующая фигура этой сферы. А сама система, воспроизводящая историческую размерность, продолжала функционировать почти по-прежнему, и «реверансы» многих мыслителей в адрес Бога, которые можно обнаружить вплоть до сегодняшнего дня, во многом вызваны необходимостью постоянного воссоздания этой центральной для новоевропейской ментальности и эйдетики фигуры. Приведем лишь один пример: идеал чистого разума И. Канта демонстрирует необходимость подобной фигуры, пускай даже путем постулирования ее неприсутствующего присутствия.

«Смерть» Бога взвалила на человека его бремя, прежде всего бремя власти и окончательного решения. То, что означает «смерть» Бога в отношении познания можно выразить и следующим образом: возможность и необходимость познать мир посредством метода. Бесконечность, которая ужасала и которая стала зрима для человека в ее подавляющей несоизмеримости, даже если это бесконечность Бога, вообще давала лишь один шанс «не сойти с ума» – трезвый расчет, т. е. метод, позволяющий обрести пусть хотя бы ограниченное «твердое место». Кроме того, метод — это власть человека, ликвидация смутного и нерешенного посредством определенных процедур, а также вытеснение того, что не поддается владычеству (далеко, конечно, ходить не надо: смерть слишком близка и всегда рядом) и приспособление к тем силам, которые превосходят могущество человека. Открытость и безграничность познания (бесконечность мира) иное выражение открытости горизонта эйдетики ментальности Нового времени. Это с одной стороны, а с другой — четко обозначившаяся граница «уверенности», очерчивающая субъект, осуществляющий конкисту бесконечного с помощью метода. Метод же есть всегда планомерный подсчет, т. е. власть, владычество достигается всегда методическим подсчетом. От тотального порабощения субъектом объекта в Новое время «спасало» только невозможность имеющимися техническими средствами обеспечить полный подсчет, а также сформованный и сочлененный с подобным взглядом на мир сущностный «предрассудок» (т. е. имеющееся всегда как предзнание) бесконечности, разомкнутости мира и, соответственно, познания. Итак, Новоевропейский способ видения мира, лишившись опоры на Бога, опирается на субъект, который уверен в методе своего владычества. И в наше время, которое является правоприемником Новоевропейской эпистемы, метод довольно редко ставится под сомнение так же как и способность разума с его помощью достичь достоверного познания.

Оптимизм, который ощущал Декарт, в отношении способности разума к познанию быстро сменился скепсисом — Д. Юм, И. Кант, философия XIX-XX веков. И как своеобразный «итог»: сомнение в возможности познать окружающий мир и, соответственно, подчинить его своему владычеству. Более того, даже близлежащее да и сам человек оказался не столь подчиненным разуму, это - во-первых. Во-вторых, как показала история ХХ века сам разум, особенно когда он доходит до осознания своего заложенного еще на заре текущей эпистемы способа самоудостоверения – власти и владычества – способен на порождение гораздо более страшных «чудовищ» (достаточно упомянуть две мировые войны, оружие массового уничтожения и пр.), чем те идолы, с которыми он боролся. Поистине, не сон, а кристально незамутненное бодрствование разума порождает чудовищ, чудовищ, знающих лишь подсчет в борьбе за собственное властное самоудостовенение. Соответственно, сомнение в способности разума и субъекта обрести тотальное опирающееся на метод господство, порождает сомнение в том, что существует возможность сцентрировать универсальную историю и коррелят ее в модели универсально исторической размерности сознания на определенном трансцендентальном означаемом. Разомкнутый горизонт универсально исторического сознания, свойственный новоевропейскому и во многом современному сознанию перестает работать. И это разрушение основано на том, что единственно возможное трансцендентальное означаемое – Бог — было поставлено сразу же под сомнение и, в конечном итого, подчинено субъекту. Получается, что субъект Нового времени сразу стал «рубить сук», на котором он мог крепко и уверенно «сидеть».

Еще раз подчеркнем, что когда исчез, умер Бог, то исчезло, собственно говоря, единственно «правильное» трансцендентальное означаемое, т. е. то трансцендентальное означаемое, которое в европейской эпистеме должно и могло играть роль центрирующей фигуры универсально исторического взгляда на мир. Но Бог исчез, а соразмерная ему размерность оставалась почти в неприкосновенности. В христианстве человек благодаря этой размерности сознания подчинялся социуму, т. е. Бог, центрируя на себе цель, являющаяся сущностной причиной существования человека, т. е. то, что приводит человека к его существованию именно как человека, обеспечивал «плавное» вписывание человека в тотальные суперструктуры социальности. Плавное «исчезновение» Бога – а этот процесс занял не одно столетие и, возможно, продолжается и теперь – столь же плавно передало «властные полномочия», центрирующее положение и функцию наделения смыслом Бога социуму, а точнее – государству. Универсально исторически сформованная эйдетика нуждается в самом своем существовании в трансцендентальном означаемом, вынесенным за рамки индивидуального существования. Именно поэтому в сложившейся ситуации постоянно восстанавливаемый топос трансцендентального означаемого совмещается либо с нацией (отсюда – постоянные вспышки национализма в последние два века), либо с государством, либо с человечеством вообще. Но в последнем случае необходима, опять же, консолидирующая цель всего человечества, либо - что в текущей ситуации наименее способно быть вынесенной вовне индивидуального существования - моральные ценности. Именно на этом основаны постоянные «стоны» государственных мужей об общечеловеческих ценностях, о морали, что является характерной чертой нашего времени. Реальное же положение вещей таково: место трансцендентального означаемого замещается в наше время государством, с его подчиняющей так или иначе индивида властью.

Итак, универсальная история — это размерность, которая формуется в наше время тотальностью социума и, прежде всего, государства, но никак не человеком. Человек становится значимым, зримым в универсально исторической перспективе лишь в той мере, в какой он вписывается в тотальность, например как образец, поучительный пример, т. е. нечто идеальное, по чему формуют человека. Не случайно, поэтому, изучение истории в школе не ставилось и не ставится под сомнение, что никакой практической выгодой или необходимостьюне оправдываемо. В самом деле, кого и когда исторические примеры чему-нибудь научили? Единственная польза от истории — это формование, традирование определенного типа человека, который научается видеть и хотеть лишь то, что предписано государством, и для него значимо. Через изучение истории «винтик» государства дрессирует свой взгляд, который должен видеть определенное, причем в определенном ракурсе.

Вместе с тем замещение трансцендентального означаемого государством значит для исторической размерности ее окончательное разрушение и исчезновение. Государство «по своему определению» всегда и везде тоталитарно и не способно «отдать», поместить цель вне себя самого, т. е. оно всегда стремится к «схлопыванию» разомкнутого горизонта, на чем в том числе и основана универсально историческая размерность эйдетики. Итак, государство – это сумперструктура, которая пытается сберечь универсальную историю, но как раз в этой попытке оно осуждено на неудачу. Более того, именно модель современного демократического государства способствует, и на этом мы более подробно остановимся позднее, исчезновению универсально исторической размерности. Кроме того, в наше время к тотальному господству государства, которое в своем стремлении сохранить универсально исторический взгляд на мир его упраздняет, добавляется еще несколько взаимосвязанных обстоятельств.

Угасание универсальной истории – длительный процесс и начинался он отнюдь не тогда, когда вдруг стали говорить о конце истории. Модель универсально исторического взгляда подтачивается давно и с многих сторон. Кроме исчезновения наиболее оптимального трансцендентального означаемого, фигуры христианского Бога, достаточно давно происходит обесценивания двух пластов, которые сущностны для исторического взгляда, а именно, утрата ощущения неожиданности будущего, новизны, и утрата старины, прошлого, что подрывает, на наш взгляд, сами основы модели универсальной истории.

Итак, новизна, или по сути ориентация на новацию. Новация в современной культурной ситуации становится все более и более предсказуемым, и это связано прежде всего с самим «схлопыванием» открытого исторического горизонта, дублирует это «схлопывание» и его усиливает. Старое также утрачивает свою привлекательность и ценность. Лишь один пример из современности – вещь, купленная сегодня, завтра оказывается, в связи со все более убыстряющемся прогрессом технологии производства, обесцененной, она может быть приобретена за гораздо более низкую цену без потери качества. Это происходит, конечно, не только на обыденном уровне существования человека, который, как известно, достаточно мощно фундирует наше мироощущение, мировосприятие, и соответственно сознание и процесс познания, но и в сфере научного исследования: любая докторская или кандидатская диссертация должна быть новым вкладом, новым решением; т. е. никто не стремится уже к собеседованию с прошлым, прошлое должно быть в научной сфере обязательно превзойдено, и это сущностный «предрассудок» науки, сформованной по образцу «воли власти» знания разума, что было «заложено» еще Ф. Беконом.

***

Попытаемся теперь суммировать то, что мы выяснили в отношении универсально исторической размерности, отслеживая некоторые сущностные моменты ее генезиса.

Итак, можно суммировать следующее: мы выяснили, что

1.  универсальная история есть лишь определенная перспектива, «взгляд», свойственный человеческому познанию в определенный, опять же, «исторический» момент. Эта перспектива имеет свое историческое начало, а также причину своего возникновения. Универсальная история – это взгляд европейской культурной традиции;

2.  универсальная история есть вид, конфигурация эйдетической сферы, которая, через со-бытийность бытия пронизывает и реально происходящее;

3.  причиной возникновения универсально исторической перспективы, а следовательно, всей сферы исторического свершения явилась инкорпорация христианской доктрины, сформировавшей благодаря свойственной христианству эсхатологии и учению о предустановленном плане определенную историческую перспективу человеческого сознания и постижения общего контекста события;

4.  универсальная история есть эйдетическое образование, связанное с возникновением «человечества вообще»;

5.  универсально историческая перспектива рожается при «совмещении» и пересечении двух «контекстов», окружений-определений — определения-контекста человека и человечества;

6.  для функционирования универсально исторической размерности сознания важно формирование не только идеи универсального человечества. но и, как схолия подобного положения, равенство индивидов. Все это обеспечивалось базистными положениями христианского вероучения, хотя, понятно, их конкретная реализация наступает уже на излете христианства;

7.  универсально историческая размерность эйдетики возможен лишь тогда, когда горизонт зримого формуется взглядом, который «видит» бесконечность.;

8.  универсально исторический взгляд обладает бесконечной перспективой как в отношении пространства, так и в отношении времени;

9.  функционирование универсально исторического «взгляда» и самой исторической матрицы предусматривает «завязку» телоса и начальной причины на фигуре трансцендентального означаемого, топос которого вынесен за пределы происходящего и как раз благодаря своему трансцендентному положению обеспечивает ракурс всеобщности. Первоначально роль трансцендентального означаемое совпадало с христианским Бога;

10.  фигура Бога может замещаться, при этом функционирование универсально исторической матрицы (сама конфигурация исторического «взгляда») не претерпевает существенных изменений.

Все вышесказанное обеспечивало как появление, так и нормальное функционирование и единство универсально исторического измерения, исторической перспективы, размерности и конфигурации сознания и коррелирующей и формуемой этим сознанием реальности. Действительно, универсально исторический «взгляд» выявляет единство направления, причины, смысла и цели. Мы уже видели, что это единство обеспечивалось в христианстве, как в той доктрине, которая «породила» историческое измерение, фигурой Бога. Бог гарантировал единую цель, смысл исторической размерности. С исчезновением, «смертью» Бога, которая произошла гораздо ранее того момента, когда о ней с помпой возвестили Штирнер и Ницше, исчезла связующая крепь системы, но система продолжала функционировать, замещая фигуру Бога на иные «сущности». Всеобщее историческое движение как определение человека и человечества, как «история-случай», взятая во всемирном масштабе с добавлением смысла случающегося, через этот смысл выявляет систему означивания. Историческое событие имеет смысл, то есть обладает, вынесенной за рамки происходящего, формующей причиной. В историческом движении всегда вырисовывается нечто, что через историческое событие означивается. Означаемое исторического развертывания есть трансцендентальное означаемое, причем топос трансцендентального означаемое должен, по своему определению, быть достаточно единообразно локазлизован. Историческое событие в ракурсе наличия трансцендентального означаемого должно и может иметь единый и однозначный смысл, которые вбирает в себя все смыслы происходящего и примиряет их между собой. Даже если в системе в той или иной степени присутствует определенный дуализм, как например в гегелевской системе или системе марксизма, он все равно «снимается» в общей, примиряющей противоположные смыслы «точке».

Иными словами, историческое измерение эйдетической сферы стремится всегда выявить ту точку, которая подобно точке на горизонте, обеспечивает сходимость и определенное перспективное единство всей эйдетической сферы, а значит и всей конфигурации выстраимого через соприсутствие и соформования реальности человеческого со-бытия. И эта матрица была как раз сформована христианством, которое явилось подлинным «создателем» исторической размерности эйдетической сферы. Подобная система, а именно система (эпистема, конфигурация и размерность «пространства» знания и со-бытия) исторической размерности эйдетической сферы может существовать лишь тогда, когда можно обнаружить или хотя бы постулировать наличие трансцендентального означающего, обеспечивающего единство перспективы универсально исторической размерности. Она будет функционировать лишь тогда, когда можно согласовать или объединить все смыслы событий в общем «пространстве».

Угасание христианского мироощуения и мировидения, христианского взгляда на мир ведет к угасанию общего единства эйдетической сферы, единства перспективы этой сферы, единения индивида и суперструктур. Началом и причиной этого положения является несколько причин. Прежде всего история стала не просто ощущаться или переживаться, обеспечивая через эк-зистенциальность эйдетической сферы историческую конфигурацию этой сферы культурной реальности, а стала «предметно-наглядной», если использовать термин Хайдеггера, представленностью пред-ставления. «Сумерки», «закат» Бога и Богов начинается именно тогда, когда возникает субъект, замещающий в конце концов место Бога. Именно субъект становится той «точкой схождения», обеспечивающей перспективное единство конфигурации современного культурного пространства, и берущий на себя ответственность за судьбу этой конфигурации. Возникновение субъективности связывается, как правило, с именем Декарта, В отношении же «открытия» истории как «субъекта», как наглядно пред-ставленной, «пальма первенства» принадлежит Бэкону. Историческая размерность человеческого существования стала зримой, естественно, гораздо ранее Бэкона, но именно Бэкон, «соединил» представленность с историей, связав историческую размерность с субъективностью. С этого времени универсально историческая размерность эйдетического горизонта сознания тесно связана с субъектом, его местом, его осмыслением и данностью в общем культурном пространстве реальности человека и его со-бытия. С этого же времени субъективность как матрица репрезентирует и пытается удерживать универсально историческую размерность эйдетической сферы сознанияя, поскольку функционирование трансцендентального означаемого опирается на представленность представления, свойственную субъективности. Само же трансцендентальное означаемое, которое формует не только историческое измерение, но и его единство, обеспечивает причинную со-пригнанность исторических событий между собой и с самим трансцендентальным означаемым, функционирует как субъект.