Гипертекст истории (стр. 7 )

Поэтому «судьба» исторической размерности эйдетической сферы тесно связана с «судьбой» субъективности и трансцендентального означаемого. Речь, без сомнения, не идет о том, что трансцендентальное означаемое есть субъект, а о том, что трансцендентальное означаемое функционально опирается на ту интеллектуальную матрицу, которая задана субъективностью. Функционирование «субъективной» матрицы и, соответственно, трансцендентального означающего возможны лишь тогда, когда есть возможность сохранения если не «чистого» единства, опирающегося на определенное «центральное» положение субъекта, то, по крайней мере, «кодового» единства субъектов, своеобразное удержание их в общем смысловом пространстве, которое пытается безуспешно удержать в своем пропедевтическом арсенале демократическое государство.

Глава VI

Современное состояние

исторической размерности

Конечно, в нашей книге мы уже не раз касались современной ситуации универсально исторического взгляда и, соответственно, современного статуса модели универсальной истории. Теперь пришло время более подробно рассмотреть современное обстояние дел в отношении универсально исторического взгляда, размерности сознания. Это позволит нам подойти к той матрице, которую мы сможем использовать при построении любого типа всеобщей истории в ситуации «смерти истории», идет ли речь об истории культуры, истории философии, государства пр.. То, что речь может идти о любом секторе единого универсально исторического взгляда или любом временном отрезке – дела не меняет, ибо взгляд, смотрящий исторически отражает единый взгляд современной ментальности

Мы уже говорили, что современное интеллектуальное пространство можно характеризовать как пространство, где происходит изживание субъективности. Субъект как таковой поставлен под вопрос. Можно выделить несколько моментов-симптомов, достаточно эксплицитно фиксирующих наличие этого процесса. Первое, это гуссерлевская феноменология, которая говорит о том, что субъект как таковой должен быть еще конституирован, т. е. установлен, создан, сформован. Субъект не является некой изначальной данностью, бесспорным основанием. Далее, к изживанию субъективности можно отнести и экзистенциализм М. Хайдеггера, осуществляющего прямую атаку на субъективизм европейской философии и метафизики. Особое место в этом процессе принадлежит структурализму и постструктурализму, в которых фиксируется «распыление» и децентрация субъекта и исчезновение трансцендентального означающего. К этой тенденции можно, без сомнения, отнести и психоаналитическое структурирование психики, пересматривающую схематику и положение рациональности, а значит как представленность субъекта, так и функционирование матрицы субъективности. Все это — звенья одной цепи. Следствием подобной тенденции в отношении универсально исторической размерности является невозможность нормального функционирования самого трансцендентального означающего, фундируемого субъективной матрицей и существования хотя бы единства кода, могущего собрать «рассыпающееся» многообразие и количество смыслов случающегося. Отсюда вытекает неспособность удержания единства универсальной исторической размерности эйдетической сферы, а также утрата универсально исторической размерностью того, что как раз и давало возможность ей быть именно эйдетической размерностью, т. е. размерностью, контролирующую и конфигурирующую эйдетическую сферу.

Поэтому можно сказать, что в современной ситуации оказалось возможным распадение единого смысла исторического события и единообразного исторического течения, и следовательно, история как таковая оказывается поставленной под вопрос. Соответственно исчезает сама возможность говорить об истории как таковой, универсальной истории, как общей размерности и конфигурации эйдетического пространства. Есть много историй, историй, которые формуются и удерживаются как таковые каким-нибудь одним ракурсом, каким-нибудь одним «смысловым полем». Но, одновременно, это «смысловое поле» может существовать лишь при наличии и нормальном функционировании других «смысловых полей», других ракурсов — некий «конфликт-взаимоположенность» Иных. Таким образом осуществляется угасание макроистории и реставрация модели миркоистории, замещающей модель универсальной истории.

Современная ситуация (в отношении исторической размерности), когда утрачены единый «центрирующий» на себе субъект и единое трансцендентальное означающее мы постараемся проиллюстрировать двумя сюжетами.

1. Точка маятника Фуко истории

Субъект, который по сути своей есть наследник и преемник почетного места Бога, и, соответственно субъективная матрица вообще «получили» в наследство и ту «атрибутику», которая принадлежала в средневековой конфигурации культуры Богу. Речь идет о «креативной» способности, способности к творению, творчеству. Субъект, который «трансформировался» в наше время «просто» в человека, замещая место Бога, беря ответственность Бога на себя, может присвоить себе и способность не только выявлять новое прочтение истории, новую интерпретацию исторического действия, но и делать это произвольно, по собственной «прихоти». Если это выразить «гегелевским» языком, то отныне единичность может устанавливать произвольно всеобщие законы истории.

Конечно, о том, что историю постигает тот, кто ее творит, было известно еще Дильтею, а еще марксизм (или тот же позитивист О. Конт) верили в то, что возможно познание (а следовательно и прогнозирование-подчинение) универсально исторического процесса. Речь, естественно, идет не об этом, поскольку все они «работали» «серьезно» еще в системе, где не была ликвидирована возможность трансцендентального означающего. Речь идет о современной ситуации, а именно ситуации персонажей «Маятника Фуко» У. Эко.

Вообще любой тип истории представляет собой определенным образом «препарированный» поток исторически расставленных событий. Эти события расставляются согласно определенной, заданной «сетки», заданной матрице, которая контролирует размещение этих событий, а также то, что и под каким углом зрения попадает в поле зрения историка. Эта же сетка задает меру значимости и интерпретации события. Расстановка же событий осуществляется как правило согласно причинно-следственным связям, а также в согласовании с трансцендентальным означающим, которое контролирует как саму «сетку»-матрицу, так и причинно-следственные связи. Грубо говоря, в универсально историческом горизонте сознания и конституируемом сознанием течении исторических событий все имеет свою причину и свое значение, но весь вопрос в нахождении этих причин и означаемого. В ситуации же, когда мы не имеем трансцендентального означаемого как такового, историческое течение представляет собой «текст» без смысла, текст, который может быть препарирован и интерпретирован как угодно. Удержать универсально исторический горизонт можно, конечно, восстановив трансцендентальное означаемое, единый смысл происходящего. Этим делом и занимаются персонажи Умберто Эко, пытаясь найти единый код исторического процесса. Ключ к этому коду исторического процесса задается таинственной историей ордена тамплиеров, а также найденной «зашифрованной» запиской. Дело в том, что исследования истории тамплиеров позволяют персонажам У. Эко предположить, что тамплиеры обладали неким сокровенным знанием о силовом средоточии (некий «пуп» Земли») Земли, минимальные манипуляции в котором могут произвести катастрофические последствия в других частях нашей планеты. Однако чисто технологически уровень знаний не позволял тамплиерам освоить эту силовую точку, почему они, возможно, и решили дождаться более благоприятных времен, старательно зашифровав и разделив сокровенное знание. Подобная интерпретация событий истории изменяет само смысловое наполнение исторических событий, которые оказываются теперь контролируются новым трансцендентальным означаемым – Планом тамплиеров, которым, возможно стали обладать несколько приятелей в романе У. Эко.

Понимание исторического следа, исторического факта, который может быть интерпретирован и в процессе интерпретации обрести свой смысл, базируется на определенном предзаданном горизонте возможных смыслов. Любой исторический «факт» может быть проинтерпретирован иным, чем принято способом, важно найти ту «точку опоры», неподвижную точку маятника, вокруг которой можно выстроить возможную интерпретацию. Неподвижная точка, точка «маятника Фуко» и есть «центрированная» точка трансцендентального означаемого, вокруг которой можно выстроить окрестность событий. Понятно, что можно так, а можно и иначе. В любом случае «текст» исторического движения желает быть означающим означаемого. Он не может выносить ситуации нонсенса, когда история «говорит» лишь для того что, что-то «говорилось», без смысла, без значения, когда происходящее просто случается, происходит, ибо речь всегда идет прежде всего о человеческой, т. е. об осмысленной, ситуации. Если прежний смысл или прежнее значение поставлены под сомнение, то «текст» истории все равно желает быть понятым, исторический горизонт, задавший современную конфигурацию культурного ландшафта, еще имеет возможность «найти» свое трансцендентальное означаемое, свою «точку маятника», указующую направление, в котором может быть найден смысл случающегося.

Но дело все в том, что открытое направление сразу стремится стать реальным трансцендентальным означаемым и начать конролировать процесс означивания и, следовательно, приступить к трансформации направления исторического процесса. То, что подобное возможно мы могли убедиться на примере марксизма, когда трансцендентальное означаемое сформовало, «подогнало» под себя и изменило реальную историю через телос – коммунизм. Достижим ли коммунизм, возможно ли его построение – это вопросы спорные, если не сказать ложные. Но то, что подобный телос подогнал под себя реальность и сформовал ее строго определенным образом – это на своей собственной «шкуре» почувствовали миллионы людей, живших при реальном социализме.

Отличие марксизма от «истории» У. Эко лишь в том, что если первый «делает» все серьезно, то «трое приятелей» у Эко, и, соответственно, сам Эко, не принимают вначале «свою игру» за реальную интерпретацию и поиск подлинного трансцендентального означаемого, кода исторического процесса. Но только «вначале». «Точка», топос трансцендентального означаемого будучи зафиксированным, создает само это трансцендентальное означаемого, для которого для того, чтобы быть формующим началом всеобщей истории вовсе не необходимо реальное существование. Возможно, как мы только что видели на примере нереального коммунизма, изменение исторического течения событий. Также и у У..Эко фантастическая интерпретация, когда всеобщая история прочитывается как План тамплиеров, может вступить в реальный поток событий, и имеет шанс оказаться действительным «скрытым» и утерянным Планом истории, который действительно осуществляется. Нереальное, фантастическое по сути ни чем не отличается от любых «самых научных» исторических теорий. Мы можем в любой «точке» — комбинаторика текста истории может нам дать бесконечное количество связей, могущих нести смысл, который окажется трансцендентальным означаемым или его манифестацией — создать трансцендентальное означаемое, мы — подлинные и единственные творцы истории и можем по своему произволу изменять ее течение, причем во всеобщем масштабе.

2. Со-бытие «Проекта Революции в Нью-Йорке»

Чтобы пойти далее в анализе современного состояния исторического взгляда, мы воспользуемся другим примером — это «Проект революции в Нью-Йорке» Роб Грийе. «Проект революции в Нью-Йорке» иллюстрация истории, но история не «бытия», а та модель, которую я назвал бы, со-бытийной историей. Историческая разверстка со-бытия не может быть однонаправленной и обладать единым центром, который может «трансформироваться», как это случилось в «Маятнике Фуко» в трансцендентальное означаемое. Таково, мы считаем, реальное положение дел: микроистория замещает макроисторию, ликвидируя саму возможность привязки к единой точке зрения и к единому топосу.

Нас в данном случае — «Проект революции в Нью-Йорке» — интересует со-бытийная конфигурация построения данного текста. Мы не будем анализировать данный текст, или его интерпретировать — он слишком открыт и поэтому любой может найти для него «точку маятника Фуко». Мы позволим себе лишь несколько штрихов, которые лишь добавят «со-бытийности» в со-бытие «Проекта».

В работе Роб Грийе нет единства, которое чаще всего гарантируется «единством обложки» книги, как нет единой «точки наблюдения», гарантирующей связную текстовое оформление истории. События описываются «одновременно» с разных «наблюдательных пунктов». Позиция автора, описывающего случающееся, постоянно смещается и незаметно трансформируется в рассказ самих персонажей. Наконец, «реальность» описываемых событий переплетена с воображаемым миром повествующих «лиц». «Реальность» однопорядкова с фантазмом и бредом, мечтой и т. п.

Роб Грийе наверное один из немногих, кто, по нашему мнению, «корректно» описывает со-бытие события и, соответственно дает модель к построению истории современного типа. Со-бытие не дается как рядоположенность сущих, оно есть не то, что установлено «изначально», а есть то, что со-формуется в «многомерном» пространстве, пространстве в свою очередь формующемся в ином временном континууме, где нет четко фиксированных прошлого, будущего и настоящего. Наконец, со-бытие события дается прежде всего в субъективной и эйдетических сферах, но не таким образом, когда есть возможность любого вида «центрации», создании привилегированного топоса, привилегированной телоса или перспективы. Топос со-бытия события открыт любым перспективам, любым центрациям, любым временным смещениям. И этот нелокализуемыйтопос со-бытия есть одновременно нелокализованный и нецентрируемый — трансцендентальное означаемое — топос современной истории.

3. Со-бытие истории и конец истории

Выбранные два сюжета — «Маятник Фуко» и «Проект революции в Нью-Йорке» — своеобразная характеристика современного состоянияуниверсальной исторической размерности, истории вообще, во-первых. Во-вторых, эти сюжеты достаточно рельефно, по нашему мнению, очерчивают свойства, характеристики, схематику современного статуса исторической размерности, а также ее связь с фактичностью происходящего и «конкретикой».. Мы уже указывали, и в дельнейшем еще не раз обратимся к этому сюжету, что современное состояние структуры нашего сознания и коррелирующей с ним реальности, в целом может быть описано как состояние утраты незыблемости (если не утрата вообще) трансцендентального означаемого, и соответственно, невозможность выявить некую однозначную линию исторической причинности. Соответственно, история как таковая, лишившись своей формующей причины, поставлена под вопрос — тезис о конце истории. И это, наверное, основное событие в истории об универсальной истории: все остальное по сути лишь следствия. В свою очередь «исчезновение» трансцендентального означаемого есть следствие десубъективации (децентрации, распыления и т. п.), т. е. того состояния, когда сам субъект поставлен под вопрос и нуждается в конституировании.

Иными словами, конец универсальной истории как бытия и как размерности сознания есть следствие конца незыблемого положения субъекта в любых его «ипостасях». Понятно, что ничего ужасного в этом конце истории нет. Во-первых, это не так уж страшно, ибо исчезновение универсальной модели истории не есть исчезновение микроистории, истории как случай, замещающей макроисторию. Микроистория, как мы уже замечала вечна ровно в той степени, в какой вечен человек, ибоведь в конце концов, люди всегда будут рассказывать друг другу истории. А во-вторых, конец «истории вообще», данной как универсальная история как бытие и как размерность сознания, не является концом времен, наподобие Последнего суда христианства. Речь идет, прежде всего о том, что постижение исторической размерности сознания и бытия нуждается в определенной корректировке, в которой также нуждается сама модель описания временного повествования..

Универсальная историческая размерность изначально ориентирована на трансцендентальное означаемое, и нет нужды «убирать» эту ориентацию, тем более, что она все равно при функционировании эйдетической сферы в современном ее состоянии как телос этой сферы необходимым образом пытается восстанавиться хотя бы потому, что уничтожение, угасание фигуры трансцендентального означаемого не поддерживается угасанием других компонентов исторического сознания: в нем присутствует и идея универсального человечества, и та модель взгляда, который видит бесконечность. Наконец, эйдетическая сфера не может вынести бессмысленности происходящего, мы всегда будем находить смыслы. Но необходим пересмотр тех «свойств», характеристик, которые мы приписываем исторической размерности сознания и конституируемого им со-бытия.

Прежде всего, универсально историческая размерность, несмотря на то, что она есть эйдетическая размерность, касается не только «малых собраний», но и конкретно каждого человека, его субъективности. Историческая размерность будучи размерностью эйдетической сферы не может быть дана изолированна. «Бытие вообще» не дано изначально и изолировано, оно вписано в структуру со-бытия и через него получает свою определенность. Бытие-как-история подчиняется той же схематике: оно получает свою определенность, само «бытие» через процесс конституирования со-бытия события. Размерность же со-бытия события иная. И мы уже пытались, на примере фразы Фр. Ницше наметить основные ее «характеристики».

В этом отношении история, которую может «написать пока лишь декларируемая нами методология, есть история-как-со-бытие и она с необходимостью «повторяет» общую структуру и схематику многосферного, постоянно конституируемого со-бытия. Со-бытие дается как со-гласование (взаимосогласование) и со-конституирование сфер — «внеэйдетическая реальная данность», субъективность, и эйдетика — реальности, любое «бытие». «Зыбкое» положение трансцендентального означаемого вызвано тем обстоятельством, что понятие смысла события ориентировано на однозначность (или по крайней мере на однозначность кода, некое кодовое единство) и определенную предзаданность. Любое сущее, любая сфера со-бытия находится в процессе постоянного взаимоконституирования, со-гласования. поэтому оно это сущее не может быть дано как нечто незыблемо субстанциональное, центрированное или привилегированное. Любая «незыблемость» должна еще быть конституирована, ибо она дается интенционально, т. е. как постоянно снимаемый промежуточный результат направленного процесса. Т. е. мы можем говорить не о бытии любого сущего, а интенциональности, направленности на бытие со-бытия события. Это же верно в отношении смысла, и в отношении смысла универсально исторического горизонта: он интенционален. Вообще, наверное корректнее говорить не о смысле, а о направленности на смысл. При этом необходимо учитывать, кем и как устанавливается смысл. Смысл устанавливается в том числе в субъективности, поэтому он подчиняется «характеристиками» этой сферы: интенциональность, сущностная нелокализованность, креативность (План истории всегда может быть создан) и проброшенность не только в будущее (будущее будущего, прошлое будущего и пр.), но и в прошлое (прошлое будущего, прошлое прошлого и т. п.). Смысл не есть просто интенциональная данность эйдетической сферы, он обретается как раз при со-гласовании всех сфер, поэтому он со-гласуется, принимая на себя сущностные характеристики, со всеми «агентами» со-бытия события. И это относится, прежде всего, к историческому событию, которое должно быть осмыслено как постоянно конституиремое историческое со-бытие.

Далее, универсальная историческая размерность «наполнена» временем. Со-бытие события вообще временно, но и само время «проходит» процесс со-гласования. Время со-бытия не является сквозным и линейным, оно также есть процесс взаимоконституирования сфер реальности, но прежде всего процесс взаимоконституирования самих времен. Изначально дано не какое-либо временное измерение, но со-временность всех времен. Процесс конституирования временной определенности открыт движению в любом «временном направлении», а касательно универсального исторического процесса мы можем говорить, что прошлое происходит сейчас, ибо смысл прошлого деяния может быть создан как сейчас, так и в будущем, которое мы планируя делаем будущим настоящего.

Трансцендентальное означаемое в подобном ракурсе лишаясь однозначности и любого репрессивно-привилегированного положения, оказывается означаемым, которое должно (и поэтому может быть) быть конституировано, но конституирование его никогда не заканчивается, оно есть интенциональность трансцендентального означаемого, «направленность на» трансцендентальное означаемое. Цель, План, Смысл истории понимаемой как история со-бытия развертывается как интенциональное движение. Вместо фиксированного положения мы должны установить направленность на фиксацию, которая должна еще конституировать, оправдать и создать эту фиксацию, это привилегированное положение. При этом необходимо учитывать, что любой топос со-бытия всегда нелокализован, всегда ускользает от любой определенности, всегда «в пути», всегда требует креативных усилий по своей «относительной» фиксации.

Таким образом, история как со-бытие дает нам иную размерность эйдетической сферы. Прежде всего, история, данная в ракурсе со-бытия дается именно как со-бытие, т. е. как процесс постоянного и непрерывного взаимоконституирования и направленности на это констируирование. Далее, этот процесс не может быть однозначно локализован ни во временной размерности, ни в смысловой определенности. Историческое событие в ракурсе со-бытия всегда рискует быть утерянным, и лишь ее со-бытийность (и прежде всего со-бытийность с нами, живущими «здесь» и «теперь», и, одновременно, в «не-здесь» и «не-теперь» смысловом топосе со-бытия) дает событию состояться, быть современным, а значит со-временным. Само историческое событие, ставшего в со-бытийном горизонте событием нашего со-бытия, борется и обретает свое бытие, свой смысл, свою цель.

Но тогда модель истории как исторического со-бытия оказывается распыленной на множество интенциональных по своей сути отсылок.. Как тогда нам писать, думать рассуждать об истории, если мы утрачиваем по сути даже призрачную возможность не только истины в истории, но вообще какой-либо однозначности?

Прежде всего – это не конец, не апокалипсис. Одна размерность эйдетической сферы сменяется другой и это – тот факт, с которым просто приходится считаться и жить. Вот и все. Все происходит тихо, даже не заметно. И так должно быть, ибо самое главное подчас происходит без помпы, настолько замаскировано, что о причинах сдвига приходится лишь гадать, как, например, внезапное возникновение и расцвет субъективности и индивидуальности. И так, что же для нас, здесь и теперь, значит, что истории больше нет. Прежде всего — что нет одной из тех идей, которые контролируют индивидуальность, предписывая, подобно морали, с которой модель универсальной истории генетически связана, определенные способы поведения и видения реальности. Мы уже говорили о том, что универсально историческая размерность человеческого мышления с необходимостью и помимо осознания и воли индивида, вписывает его в тотальность общего телоса. Иными словами исчезновение универсально исторического горизонта способствует с одной стороны либерализации человека, с другой – налагает на него же ответственность за поиск способов или отказ от согласования личного телоса с общей целью.

«Смерть» истории – это смерть смысла человечества как тотальности, подчиняющей своим целям каждого индивида. Кроме этого – это нарочитый отказ от единства, которое есть единство с главенством общечеловеческих ценностей, т. е. ценностей, которые через исторический горизонт, сходящийся в определенной точке. Ибо если «звезды сосчитаны, песчинки – тоже», что еще невозможного может выполнить тотальность? Иными словами, когда человек может «в одиночку» осуществить контроль за своим близлежащим, и даже за отдаленным, происходит крен в сферу неисторичности (вернее миркоисторичности) эйдетической сферы. В результате этого процесса цель, как репрезентант трансцендентального означаемого, оказывается помещенной в самом индивиде. И это – реалия современности развитых капиталистических стран. К перемещению телоса «внутрь» индивидуальности прибавляется отсутствие «одушевляющей» общество идеи (или ценностей), является ли эта идея идей религии или идей, навязанной государственными институтами.

Как уже указывалось, в наше время центрированием ценностей, выстраиванием иерархического порядка занимается государство. То, что государство и универсальная история несовместимы, может показаться все же не очень понятным. Ибо государство эксплуатирует историю, использует ее в своих пропедевтических целях, т. к. любое государство знает оно об этом или нет имеет свое «Министерство Правды» (Дж. Оруэл «1984»), переписывающее и кроящее универсальную историю. Истории, собственно говоря, может существовать лишь тогда, когда трансцендентальное означаемое вынесено за пределы государства. Если телос общества находится в государстве, которое «по определению» почти идеально, то и исторической размерности «угрожает» опасность исчезнуть, поскольку этот телос оказывается в близлежащем, т. е. фактически устраняется отложенная длительность, которая должна быть присуще топосу трансцендентального означаемого. Если телос может быть осуществлен за довольно короткий срок, т. е. вписан в близлежащее, то он перестает быть консолидирующей задачей. И действительно, когда государство объявляет свое текущее состояние «почти идеальным», то мы не можем говорить о присутствии универсальной исторической размерности в данном обществе. Древний Рим, Греция, Индия, Китай, современные развитые капиталистические страны – тому пример. Подлинную универсально историческую размерность можно обнаружить лишь в Средневековье, когда цель вынесена за пределы государства, или, например в марксистско ориентированных странах, когда государство является лишь средством для построения идеального общества.

И все же еще раз зададим вопрос: «Что изменится или изменилось с исчезновением исторического видения мира?». Реальность не изменилась, как говаривали дзен-буддисты: «Горы остались горами, реки – реками». Изменилось соотношение человека и социума. Субъект, индивид, потерявший определенный ракурс зрения на мир, определенную интерпретацию мира, утратил с ней возможность полагать свою цель, а значит определять себя, за пределами самого себя. Иными словами, та ответственность, которая со смертью Бога «перекладывалась на плечи» то какой-нибудь созданной человеческим гением конструкции типа абсолютной идеи Гегеля или государства, полностью ложится на ответственность человека. Конечно, он утрачивает в некотором роде ответственность за тотальные структуры, за государство (которое «вот-вот» станет идеальным…), за человечество, за некое «общее дело», утрачивает разомкнутый горизонт, который дарует полагание своего телоса вне пределах самого себя. Возможно, эта ситуация заставит пересмотреть ставшие уже традиционными взгляды на человека как на экс-центрическое, эк-зистентное сущее, полагающее себя вовне себя, поскольку полагать цель свою человек опять же будет, как это и делали многие поколения до него, в близлежащем, с тем лишь существенным отличием, что близлежащим стало дальше. Оно уже не может быть гарантировано сосчитано и подчинено властному присутствию человека.

В этом смысле, конец истории – это конец новоевропейского субъекта, ориентированного на открытость. Это с одной стороны. С другой, этот процесс есть полное развертывание уже заложенного в новоевропейском субъекте: предельное торжество индивидуальности, подчиняющей своему владычеству любую тотальность. И в этом смысле апокалипсис универсальной исторической размерности – это рождение анархизма индивидуальность, того анархизма, который лишь был «прощупан» М. Штирнером и Фр. Ницше. Того анархизма, который обращает движение формующее индивида: движение идет от индивида к тотальным структурам, а не так, как сейчас, от тотальных структур к индивиду, ибо в век компьютеров звезды уже подсчитаны, так же как и песчинки на берегу морском. Возможно те песчинки, которые, как думал М. Фуко, лишь до первой волны сохранят на берегу написанное имя человека…

Часть III

Гипертекст истории

Глава I

Тезис и задачи

1. Тезис.

Мы достаточно долго рассуждали об истории вообще, о текущем состоянии универсально исторической размерности сознания с одной лишь целью, а именно: предложить наиболее оптимальную модель выстраивания истории, которая, по нашему мнению, сейчас возможна, т. е. модель наиболее адекватную современным реалиям и современной конфигурации созанния.

Собственно говоря тезис таков: Гипертекстовая мультимедийная модель, модель использующая систему организации мира Интернет, сеть гиперссылок, возможность включения видео и аудиоцитат является на сегодняшний день наиболее оптимальной моделью исторического повествования. Более того, подобная модель представляется наиболее приемлемым способом организации не только исторического материала, но она оказывается наиболее адекватной современной размерности, конфигурации европейского сознания.

2. Задачи.

Но чтобы подойти к этому тезису, доказать его актуальность и действенность, нам следует прежде всего сформулировать те требования, которым по нашему мнению должна отвечать современная модель организации исторического материала, те задачи, которые должна решать, и соответственно им соответствовать, эта модель.

1.  Прежде всего, модель должна соответствовать реальному состоянию и конфигурации европейского взгляда сознания. Мы охарактеризовали его в отношении его «сектора», «отвечающего» за историю, как угасание универсально исторического взгляда.

2.  Предлагаемая модель должна учитывать уровень современной технологии и те реалии современности, которые связаны с переходом в массовом масштабе от книжной модели хранения и передачи знания к информации, помещенной на электронные носители.

3.  Соответственно, наиболее оптимальная модель должна использовать и в этом отношении соответствовать новым подходам (дрейф от знания к информации) и новым технологиям.

4.  И насколько это возможно, предлагаемая модель должна отражать «реальный» интерпретационный процесс постижения и моделирования истории.

Для решения указанных задач нам необходимо будет еще раз остановиться на текущем состоянии европейского культурного и технологического контекста, на реалиях и возможностях, которые открывает перед человечеством мир информационных технологий и мир Интернета.

…

Глава II

Конец: человека, конец эры книги.

Переход от модели знания к модели информации

Давно уже предсказанный конец эры книги наступил. Подобно апокалипсису, который, как говаривали мистики, уже наступил, но вот мы пока еще этого не знаем. Так и конец эпохи в «истории» человечества, который характеризовался определенным способом записи и компоновки – без различия – иероглифическое ли, буквенное ли начертание, свиток или манускрипт – если «не грянул», то, по, крайней, мере почти близко…

Можно «перевернуть» известную фразу М. Булгакова – рукописи не горят – книги и рукописи не горят, они уже сгорели и истлели. Это, конечно, не значит, что как «объект» книга обречена на немедленное исчезновение и ее место в античной лавке наряду с теми древними (а скоро может быть это судьба и любых «неэлектронных» денег) монетами, на которые уже ничто не купишь. Человечество не за год и не за столетие «привыкало» к книге, вначале переучивалось читать не по «свиткам» или глиняным таблицам. А уж затем, приспосабливая себя, изменяя себя, одновременно приспосабливая, «уподобляя» себе книгу., изобретая «печатный станок» и пр. оно создало наиболее приемлемый вариант хранения знаний. Не за один день книга в современном своем виде вошла в мир человека, не за один день и исчезнет. Человек сроднился с книгой, она стала не только удобным средством «хранения информации», но обросла легендами, традициями, стала, наконец, символом… Все это не изживешь за несколько десятилетий империализма компьютерных технологий. Людям, которые лишь в последние десятилетия стали привыкать к мерцающему огонь монитора, не так легко отказаться от подручности и «реальной осязаемости» гладких листов бумаги…

То, что мы не сразу – возможно и никогда – откажемся от книги вызвано, понятно не только привычкой или традицией. Если хотите, книга «подгонялась» под человека, уподоблялась человеку веками, и за это время «впитала» в свой облик те «потребности», которые иногда даже невозможно ясно сформулировать, но которые становятся видны в ином способе «хранения информации», на каковой «претендует» компьютер. Приведу один простой и довольно распространенный пример. Не все и не всегда приучаются быстро творить, сочинять на компьютере, предпочитая использовать даже не печатную машинку, но обыкновенную ручку и лист бумаги. Причины, на которые ссылаются привыкшие работать «по старинке», конечно разные: от «раздражения» от мерцающего экрана, до объяснения типа – «рука, держащая ручку пишет «от сердца»…

Возможно, и это почти вероятно, переход от «старины книги» к электронному носителю вызван переосмыслением «базовых» ориентиров человеческого существования. Мы, люди конца двадцатого и начала двадцать первого века, как то «незаметно» сменили ориентир знания на новый ориентир – информацию. Иными словами происходящая трансформация книги в электронные носители, если не вызвана, то, по крайней мере, дублируется тем дрейфом в «истории идей», который можно охарактеризовать, как переход от знания к информации. Теперь предпочитают рассуждать не о знании, ориентироваться на знание, к нему стремиться, но обладать, властвовать над информацией. Понятно, что знание, которое с необходимостью предусматривает со-бытийную сочлененность с объектом человека, некое открытое «единение субъекта и объекта», должно быть дистанцировано от «нейтральной» информации. Грубо говоря вселенная знания в корне отличается от вселенной информации, как по месту человека в двух различных системах, так и по самой структуре, которой эти две «сферы» обладают. Можно сказать, что знание всегда «проявляет, ссылается на единении», на определенную точку центрации[17], информация же как таковая, которая может быть представлена как нечто вполне дискретное, отделенное от «антропного принципа», т. е. вовсе не предусматривает подобную центрацию.

Плохо это или хорошо? Мне кажется, здесь не место для подобного рода оценок. Это – реальность, с которой хотим ли мы это или не хотим, приходится и придется считаться. Это тот мир в котором мы живем, вернее тот мир, который мы творим нашим взглядом.

В чем же причины происходящего перехода от знания к информации, и, соответственно, причина смерти книги? Причина, как всегда не одна, причин много, или, используя выражение Л. Витгенштейна (сказанное, правда, по другому поводу), целое «гнездо». В этом отношении выстраивание причинного ряда, а вернее, причинных рядов, воспроизводит открытую схему со-бытия. Поэтому мы укажем на несколько маршрутов причинного объяснения, помятуя, что и выстраивание причинного ряда – задействует схематику интерпретационного со-бытийного процесса.

Прежде всего, мы можем указать как на причину исчезновения книги на широко «пропиаренную» в двадцатом веке «смерть человека». Взвалив на себя ношу и функцию умершего Бога, человек, с необходимостью разделяет его судьбу. Понятно, что речь идет и никогда не шла о «физической» смерти человека, но о исчезновении «фигуры», «схемы» человека. Как не парадоксально это звучит, но горизонт человека – при всех дифирамбах гуманизму, личности, человеку и пр. – перестает центрироваться на самого человека, понимаемого не как некое субстанциальное образование, но как «точка» пересечения человечества, индивида, как сочетание, если вспомнить Гегеля, всеобщего, особенного и единичного. Таким образом, сама фигура человека, оказалась в диссонансе с индивидом, единицей. Можно сказать, что, то если в горизонте той или иной культурной традиции мы можем «зафиксировать» понятие человечества, осмысленное как нечто вбирающее и дающее простор индивиду, то индивид находит в нем «ссылается» на него как на свое предельное основание. Но если же в культурном контексте постижение человечества дается, субстантивируется как «всего лишь» нечто интерсубъективное, как то, что выстраивается «после» индивида (например, у Гуссерля), то сам индивид, сам субъект оказывается под вопросом. Индивид оказывается безопорным, когда взваливает на себя бремя собственного обоснования, т. е. фактически бремя Бога, когда выступает в роли универсальной центрирующей точки.