Мобильное гражданство инвалидов (стр. 5 )

Множество случаев иллюстрируют двойную дискриминацию, которой подвергаются женщины с инвалидностью – ввиду их инвалидности и половой принадлежности – при приеме на работу, при поступлении в образовательные учреждения, в пенсионном обеспечении. Д. Харви подчеркивает, что «право на различие – это одно из наиболее ценных прав городских жителей. Но различие также может вести к нетерпимости и расколу, маргинализации и исключению, выливаясь иногда в насильственные столкновения»[81]. Женщинам-инвалидам право на различие обходится очень дорого, они приобретают стигму двойной неполноценности, так как их репродуктивные и экономические функции ставятся под сомнение. Они испытывают на себе давление практически во все сферах своей жизнедеятельности: в системе здравоохранения и социальной защиты, когда они вынуждены отстаивать собственные права и права своих детей на доступ к необходимой информации, на лечение, получение услуг специалистов, материальной помощи, полагающейся в соответствии с законодательством; в системе образования и занятости, вынужденные отказываться от обучения и повышения квалификации, снижать требования к уровню заработной платы и содержанию труда ради воспитания своих детей; вступая в повседневные взаимодействия с окружающими – на улице и в транспорте, в коридорах учреждений, – навязывающих им чувство собственной вины за рождение детей-инвалидов, вызывающих ощущение бесполезности и бесправности в обществе и государстве.

Растущий уровень бедности среди семей с детьми-инвалидами наряду с дополнительными индикаторами снижения качества жизни этих домохозяйств убеждает в необходимости немедленного решения проблемы на политическом уровне, в том числе путем повышения детских пособий, расширения бесплатных, качественных, инклюзивных услуг в сфере дошкольного, школьного и дополнительного образования, досуга и спорта. Вместе с тем адресная система социальной защиты не решит всех проблем родителей детей с особыми нуждами. Необходимо повысить шансы матерей детей-инвалидов в сфере занятости, подготовки и переподготовки, реализовать гарантии нон-дискриминации в принятии решений работодателями относительно найма и карьеры. В средствах массовой информации следует подавать позитивные репрезентации женщин-инвалидов, которые рассказывают о своей профессии, обучении, политической активности или о себе в роли родителей. В социальной работе и социальной реабилитации необходимо сотрудничать с общественными организациями инвалидов, представляющими важный ресурс позитивного самоопределения, независимой жизни и формирования активной жизненной позиции женщин с инвалидностью. Специалисты учреждений и сервисов в своей деятельности должны учитывать, что инвалидность и пол в совокупности, а не по отдельности воздействуют на положение индивида в обществе и определенным образом оформляют жизненные шансы человека. В социальном обслуживании необходимо применять проактивный, гуманистический и нондискриминационный подход. Нельзя стигматизировать женщин с инвалидностью и матерей детей-инвалидов только как клиентов или носителей исключительно семейных ролей и функций, сквозь призму житейского и «женского» опыта. Иначе специалисты, следуя сложившимся стереотипам, правилам объяснения и поведения, лишь укрепляют несправедливое социальное устройство современного общества.

Распространению стереотипных представлений способствуют средства массовой информации, которые нередко видят свою задачу в том, чтобы вызвать у публики жалость и сочувствие к инвалидам, матерям детей-инвалидов, пожилым людям, получить для них финансовую поддержку, и намного реже эти социальные группы представлены как профессионалы, участвующие в общественно значимых событиях, в принятии решений. Геронтологический подход к анализу проблемы эксклюзии, выраженной барьерами городского социального пространства, обусловлен не столько рисками инвалидизации с возрастом, сколько существенным изменением демографической картины общества. Возраст, в свою очередь, напрямую влияет на степень мобильности человека, его семейные и ролевые отношения. Это обращает нас к анализу глобальных тенденций качественного изменения современного социума.

приводит классификацию популяционного здоровья населения, обозначая пять типов характерного сочетания меры выраженности таких кардинальных признаков здоровья, как средняя продолжительность жизни, количественные показатели общей и младенческой смертности, причины смертности, заболеваемости, инвалидности у большинства населения[82]. Первый тип (примитивный) представляет собой простое выживание популяции под постоянной угрозой насильственной смерти. Этот тип здоровья характерен для людей эпохи присваивающей экономики (охотники, собиратели, рыболовы). Средняя продолжительность жизни там составляла 20 лет, а каждый второй младенец умирал. Постпримитивный тип доминировал в докапиталистических общностях с аграрной основой экономики и характеризовался сравнительно короткой жизнью большинства населения с высокой вероятностью преждевременной смертности от периодически возникающих эпидемий и неблагоприятного течения соматических заболеваний. Продолжительность жизни здесь 35 лет, из каждой тысячи младенцев 200 не выживали. Третий тип популяционного здоровья – квазимодерный или близкий к современному типу здоровья населения экономически развитых стран. Здесь отмечается достаточно продолжительная жизнь большинства людей при преждевременной повышенной смертности части людей в молодых и до пенсионных возрастах от сердечнососудистых, онкологических заболеваний, несчастных случаев травм. Такой тип здоровья характерен для индустриально-аграрного этапа мировой цивилизации. Люди живут в среднем 60–65 лет, а из тысячи рождений 20–30 заканчиваются смертельным исходом. Четвертый тип – модерный – это современный тип здоровья населения экономически развитых стран, характеризующийся продолжительной жизнью большинства населения со стабильной, эффективной работоспособностью и здоровой старостью. Среди основных причин смертности – онкологические заболевания и болезни сердечно-сосудистой системы, но современная медицина отодвинула смертность к более поздним возрастам. Младенческая смертность не превышает 10 на каждую тысячу новорожденных. И наконец, постмодерный тип здоровья – перспектива будущего, предполагающая полноценную жизнь всей популяции. Появление этого типа произойдет в странах постиндустриального этапа цивилизации. Видимо, на начальном этапе существования этого типа здоровья средняя продолжительность жизни будет не ниже 85 лет, а количество летальных исходов при родах сведено к единицам[83].

Общество, ориентированное на перспективу поступательного и позитивного развития, улучшение качества жизни населения, не может не осознавать степени важности существенного преобразования городов и качества городской среды с учетом меняющейся демографической картины мира. Рост доли людей пожилого возраста в составе населения и тенденции к увеличению геронтологической составляющей во всех сферах общественной жизни предъявляет серьезные требования к образу города, инфраструктуре, социальным аттитюдам и коммуникациям. Принятое сегодня разделение людей на возрастные категории формирует стереотип пожилых и нуждающихся в чем-либо людей, которым необходимо предоставлять помощь или вспомоществование, забота о которых ложится на плечи семьи и государства. Отдавая предпочтение образу «нуждающегося старого человека», общество сводит понятие старости только к одной физиологической константе, заведомо конструируя соответствующие роли в семейных, межпоколенческих отношениях. Следовательно, геронтологическая эксклюзия – это целостный феномен, объединяющий социальные представления с практическими схемами. Как указывает М. Елютина, социальная эксклюзия в отношении представителей третьего возраста может быть рассмотрена:

- как ситуация, включающая средства и условия определенных ориентацией действий в отношении пожилых людей. Это совокупность объективных обстоятельств, оказавшись в которых, пожилые люди не имеют возможности воспользоваться предоставленными им социальными правами, в отношении их действуют многочисленные нелегитимные практики исключения из различных форм социального участия;

- как процесс, фиксирующий определенные стадии, уровни, глубину, интенсивность абсолютной и относительной депривированности представителей третьего возраста;

- как состояние, определяемое рефлексией, интерпретациями ситуаций, самоидентификацией, связанное с индивидуальным прочтением обстоятельств жизни, собственным позиционированием в отношении социальных изменений[84].

Рассматривая социальные аспекты старения, французский демограф Ж.-Кл. Энрар[85] указывает на то, что для некоторых антропологов критерий социальной полезности, связанный с образом жизни, является общим показателем старости в различных обществах. Полная неспособность быть полезным другим и необходимость быть на содержании общества и членов семьи означает в социальном плане старость и дряхлость. Трудно рассмотреть процессы межпоколенческих отношений в семье без анализа социокультурного статуса пожилого человека в обществе и вне контекста той социопространственной среды, которая морфологически отпечатана сегодня в образах наших городов и улиц. К тому же отношения в семье и между поколениями во многом обусловлены конструктами, которые предлагает сегодня социальная политика. Участие пожилых в жизни социума и их претензия на независимое, самостоятельное функционирование не воспринимается всерьез обществом, где господствует модель «нуждающейся старости». С целью проследить, как условия, которые предлагает город пожилому человеку, влияют на его семейные отношения, социальное самочувствие и социально-психологические аттитюды по поводу собственного настоящего и будущего было предпринято количественное исследование в рамках проекта «Межпоколенные отношения в современной российской семье» в 2010 году в Нижнем Новгороде было опрошено 1 033 человек. Нас интересовали, прежде всего, те респонденты, чье ограничение мобильности возникло из-за инвалидности или в силу возраста и сопутствующих заболеваний, было отобрано 205 случаев. Средний возраст респондентов составил 62,4 года, доля мужчин и женщин в выборке распределилась 29,8 и 70,2 % соответственно. Большинство респондентов имеют семью и детей.

Свыше половины людей пожилого возраста (56 %) отметили, что при самостоятельном перемещении в пределах города либо испытывают состояние тревоги, либо не чувствуют себя в безопасности. Ж.-Кл. Энрар отмечает, что разного рода дискриминация, связанная с возрастом, формирует негативный образ старости, отождествляя ее с экономическим и социальным бременем[86]. Продолжая эту логику, мы подтверждаем свою гипотезу о том, что дискриминация, выраженная в неприспособленной городской среде для пожилых людей, а точнее, в отсутствии всевозрастной среды в российских городах, обрекает большинство пожилых людей на то, чтобы становиться бременем для своей семьи. Вместо того, чтобы вести активный образ жизни, многие вынуждены оставаться дома и во многом быть зависимым от участия членов семьи. Полученные данные говорят о том, что половина всех опрошенных нами респондентов могли бы быть более независимыми и свободными в своей мобильности при наличии качественных реабилитационных средств, и практически все выиграли бы от того, что улицы, дома и транспорт стали бы более комфортными для передвижения. По-прежнему основной стереотип старости, формируемый в нашем обществе, связан с нуждой и необходимостью вспомоществования, при этом старые люди изолируются обществом, которое не видит в них продукт сложных и динамичных процессов прожитой жизни.

Отдавая предпочтение образу «нуждающегося старого человека», общество сводит понятие старости только к медико-биологической составляющей. Биологические ожидания, в свою очередь, определяют психологические реакции, например такие, как потеря самоуважения, что влечет за собой и снижение социальной активности. Так, размышляя о том, изменится ли отношение к ним в семье, если будет необходима постоянная помощь при самообслуживании, почти 12 % респондентов предположили, что домочадцы на них будут чаще раздражаться. Говоря о настоящей ситуации, только 4 % ответили, что в семье на них раздражаются. Таким образом, пожилые люди прогнозируют ухудшение отношений в семье в связи с возможными ограничениями при самообслуживании. В целом же картина межпоколенческих отношений довольно позитивная и большинство респондентов фиксируют здоровые отношения между поколениями в семье: 31 % полагают, что родственники станут более внимательны к ним, если их самочувствие ухудшится, а 38 % ответили, что отношения не изменятся, около 20 % не смогли спрогнозировать семейные аттитюды. Одинаково количество тех, кому немного неловко, когда они просят членов семьи о помощи, и тех, кто не испытывает неловкости, 22 % считают, что обременяют просьбами своих близких. Пожилые бездетные люди в основном полагают, что отношение к ним со стороны окружающих с возрастом не изменится 58 %, а пожилые, имеющие детей, прогнозируют изменения чаще в лучшую, а реже в худшую стороны. Видимо, одиноких людей менее заботит отношение к ним окружающих, а в своих устных комментариях они часто говорят, что ни при каких обстоятельствах не хотели бы быть зависимыми: «Ползать буду, а простить не стану» (реплика пожилой женщины, находящейся в центре комплексного социального обслуживания пожилых граждан). Такой посыл, вероятно, связан с нежеланием потерять самоуважение в связи с изменением биологического статуса, о чем говорилось выше.

Доминирование людей пожилого возраста в демографическом составе населения и тенденции к увеличению геронтологической составляющей во всех сферах общественной жизни предъявляют серьезные требования к образу города с тем, чтобы максимально продлить время активной и независимой жизни человека. Поэтому, как подчеркивает М. Елютина, необходимо изменить жизненный курс в стареющем обществе в направлении нарушения стереотипной временной последовательности ролей и видов социальной деятельности, регламентирующей поведение на определенных этапах жизненного пути человека, так как многомерный анализ возможностей представителей геронтологической группы – это сила, приглашающая к социальному развитию, которая включает вероятность, желаемость и ожидаемость конструктивной социальной политики[87].

Сегодня критикуется однобокость социальной политики государства, ориентированного на изолирование пожилых в дома интернатного типа. Во многих странах, в том числе в бывших союзных республиках, реализованы многочисленные проекты жилья для пожилых в зависимости от их статуса, потребностей, семейной ситуации. Для вдовствующих стариков, проживающих с детьми, для пожилых супружеских пар, одиноких граждан предусмотрены вариативные формы домов для проживания, планировок квартир и перечня услуг, что нивелирует потребность в домах-интернатах и продлевает активную полноценную жизнь в пожилом возрасте. Необходимо учитывать факторы формирующие контингент жителей домов-интернатов. В конце 1990-х годов в интернатах стали появляться новые категории клиентов: люди, потерявшие жилье в результате действий аферистов; беженцы и мигранты и так называемые «добровольцы» – люди, сознательно предпочитающие интернат (чаще всего из-за невыносимых условий проживания вместе с детьми и родственниками в одной квартире)[88]. Таким образом, выбор в пользу дома-интерната, скорее, обусловлен отсутствием других альтернатив, а в тех случаях, когда основанием для помещения в интернат становится состояние здоровья человека, также желательно развивать альтернативные помогающие структуры (хосписы, где уход за умирающими людьми не ограничен рамками медицинских манипуляций, но сопряжен с глубокой психологической и религиозной фасилитацией).

По сути, речь идет о предпочтениях разных типов жилья. В мировой практике социальной заботы о пожилых и инвалидах предусмотрены услуги по дооборудованию типовых квартир с учетом индивидуальных потребностей человека и строительство специальных многоквартирных домов с прилегающей развитой системой обслуживания для пожилых и инвалидов, но основной акцент в современной практике конструирования окружающего пространства сделан на принципе универсального дизайна. Когда строители и инженеры используют принципы универсального дизайна, они, прежде всего, производят продукт для потенциального пользователя с целым рядом характеристик. 27,5 % респондентов нашего исследования пожелали жить в одиночестве в отдельной квартире, а 55,9 % – с семьей в обычной квартире. Среди респондентов, имеющих детей, преобладают, те, кто уже живет и хотел бы жить с семьей (58,5 %). Никто не выбрал вариант «жить в доме-интернате». Ошибочность социальной политики, ориентированной исключительно на интернатные формы заботы, абсолютно очевидна. Проблемы современности связаны с тем, что по-прежнему не развиваются желательными темпами альтернативные формы социальной поддержки и жилья для пожилых, хотя появились реабилитационные центры, учреждения комплексного обслуживания для пожилых и инвалидов, но вопрос жилья для пожилого человека в случае утраты им семьи или имущества решается безальтернативно путем оформление в дом-интернат.

Вопреки нашим предположениям рабочая гипотеза о том, что пожилые люди будут позитивно оценивать времена советского режима, не подтвердилась. Размышляя о том, когда инвалидам жилось легче: в СССР или сейчас, – 43,9 % ответили, что сегодня легче. Однако 1/4 всех опрошенных (25,4 %) отметили, что ничего не изменилось по этому вопросу в обществе. Оценивая изменения в своем городе, пожилые люди отмечают, что за последние 20 лет город стал намного лучше (31,2 %) или немного лучше и удобнее для жизни (39,5 %), а 9,8 % считают, что стало хуже. Вместе с тем 52,1 % отмечают, что их интересы и потребности не учтены в архитектуре современного города. Футуристические прогнозы межпоколенческих отношений, социокультурные отношения к старости, характер организации социального пространства определяются сегодня легитимизированными конструктами старости, старения и отношения к третьему возрасту. Основная часть опрошенных нами респондентов не смогла однозначно охарактеризовать отношение горожан молодого и среднего возраста к старикам. В целом большинство (61 %) считает, что современное общество разделилось на две части – тех, кто относится хорошо, и тех, кто относится пренебрежительно к пожилым людям. Четверть респондентов считает, что стариков чаще всего ущемляют, пренебрегают ими, лишь 13,7 % ощущают заботу, уважение и помощь. Количество негативных оценок общественных аттитюдов к старости побуждает анализировать проблему в русле конструирования социальной старости.

Представление о социальной старости сообразуется, прежде всего, с возрастом самого общества в целом. Возраст современного общества стремительно увеличивается, прогнозы демографов ориентируют в перспективе нескольких десятков лет социум, где каждый второй принадлежит к группе третьего возраста. В этом ключе, чем выше уровень старения населения в целом, тем дальше отодвигается индивидуальная граница старости. Формальной границей социального старения можно считать возраст выхода на пенсию. Во Франции в 2010 году пенсионный возраст увеличен до 62 лет, а Кабинет министров Германии одобрил повышение пенсионного возраста с 65 до 67 лет с 2012 года[89]. отмечает, что «наступление социальной старости регулируется не только демографическим старением населения, но и длинным рядом других социальных определителей – уровни здравоохранения и социального обеспечения, культуры и образования, экологической безопасности и развития общественного производства. Социальная старость есть определенный момент социальной жизни. Если физиологическая жизнь имеет две четкие даты: рождение и смерть, то для социальной жизни нет четко фиксируемых начала и окончания»[90]. В этой связи по-новому формулируются требования к социуму: если ранее общество заявляло о своей ответственности и гарантировало старость в интернате на государственном обеспечении, то сегодня речь идет не только о гуманизации форм социальной помощи, но и о требовании изменений форм социальных коммуникаций, социальных конструктов и архитектуры городского пространства в соответствии с новыми реалиями социально-демографических и технологических тенденций. Во многом параметры окружающей среды определяют степень активности и инклюзии пожилого человека в повседневную деятельность. От того, насколько общество, его архитектурные объекты, инфраструктура и социокультурное поле открыты для активной жизнедеятельности людей пожилого возраста, зависит граница социального старения. и М. МакКоури[91] в своих работах говорят о важности перестройке городского гражданства, необходимость которой обусловлена мобильностью, в первую очередь повышенной глобальной миграцией и транснациональной мобильностью. Возникла проблема городов – без гражданства. В значительной степени это относится к ситуации пожилых людей и людей с ограниченными возможностями.

Сегодня в нашем понятийном пространстве хотя и присутствует знание относительного того, что численность пожилых людей и инвалидов возрастает, но слабо осознается, что в связи с этим необходимо менять параметры окружающей среды, увеличивать возможность полноценного участия пожилых граждан и людей с ограниченными возможностями в жизни общества, использовать принципиально иные стратегии в конструирование городского физического и информационного пространства. Открыть города для людей всех возрастов означает сделать городское пространство доступным, комфортным, побуждающим к развитию и социальной самоактуализации в любом возрасте.

Проанализировав собранные нами нарративы женщин и мужчин с инвалидностью, осуществив геронтологический срез проблематики доступности городского пространства и независимого образа жизни, мы смогли выявить те особенности социального устройства, пробелы и риски социальной политики, которые влияют на положение людей с ограниченными возможностями, усугубляют или воспроизводят неравенство, определяют их статус гражданства. В нескольких десятках собранных нами историй личное переплетено с политическим – это личные судьбы, оформленные жизненным опытом утрат и достижений, унижений и протестов, каждодневных усилий преодолеть физические и социальные барьеры. В индивидуальных судьбах отражаются повседневные практики выживания, к которым люди прибегают в условиях социальных реформ и трансформаций.

Помимо того, что возраст сопряжен с рисками инвалидизации человека, необходимо учитывать современные демографические тенденции. Возраст напрямую влияет на степень мобильности человека, его семейные и ролевые отношения. Проведенные эмпирические исследования подтверждают актуальность создания инклюзивной городской среды для решения целого спектра социально значимых задач: продления активного долголетия; сокращения социальных дистанций, превенции жестокого обращения в семье; модернизации системы социальной защиты; выработки современных подходов к решению проблемы жилья для людей с особыми потребностями.

Социальная и физическая мобильность людей с ограниченными возможностями по причине инвалидности или возраста связаны между собой, а в логике мобильной социологии социальной статус инвалидов может осознаваться как множественные и пересекающиеся системы мобильности. Теоретическая рамка мобильного гражданства позволила нам рассмотреть взаимовлияние физической, социальной, политической, виртуальной мобильности людей с ограниченными возможностями, где все в совокупности определяет гражданский статус инвалида в обществе и характеризует степень справедливости социального пространства. При этом потоки людей определяются их различными стремлениями найти работу, жилье, развлечения, религию, семью вне границ национального государства перемещают не только себя, но и материальные объекты – символы, информацию, конструируют материально-техническое и социальное пространство города. Значимость рассмотрения поля проблем инвалидности сквозь призму модели мобильного гражданства в том, что мы имеем возможность увидеть процесс и управленческие механизмы депривации некоторых категорий граждан в городе, а не рассматриваем социальную сегрегацию инвалидов как некое статическое явление.

Актуальность перестройки городского гражданства обусловлена возможностями, ограничениями и противоречиями, возникающими в городе по поводу интеграции и прежде всего, направлена на активизацию мобильного гражданства в городском масштабе. Теоретическая рамка мобильного гражданства позволяет увидеть динамику конструирования гражданства инвалидов снизу, когда изменения связаны с лоббированием инвалидами своих интересов и гражданских прав, со степенью активности их позиции в ключевых сферах общественной и экономической деятельности.

В следующем разделе методом картографирования предпринята попытка визуализировать степень пространственной справедливости, обозначить негативные эффекты отсутствия инклюзивного дизайна в наших городах.

3.3. Социальное картографирование города

В параграфе главы представлена попытка картографирования городского гражданства и права на город. В логике виртуального городского пространства, в аспекте эволюции беспроводных технологий, когда мобильные устройства и Интернет-технологии рассматриваются как расширения человеческого тела мы рассматриваем динамику городского гражданства людей с ограниченными возможностями.

К социологии мобильности обращено внимание Джона Урри, который являясь основателем школы, внес заметный вклад в академический дискурс о мобильности людей, вещей, имиджей, рисков. Д. Урри утверждает, что социология как дисциплина в XXI веке столкнется с необходимостью осмысления и теоретизирования по поводу постоянного перемещения людских и символико-материальных потоков, поскольку интенсивные перемещения людей, капиталов, технологий, информации, образов, символов, рисков трансформируют исторически сложившийся предмет социологических исследований[92]. В центре внимания социологии мобильности находятся изменения социальной структуры под воздействием глобальных сетей и потоков. Мобильность стала важным фактором самоидентификации молодежи, выходцев из диаспор, пожилых людей, инвалидов, которые могут себе позволить жить в движении и уже не мыслят свою жизнь вне мобильности. Дж. Урри рассуждает о равенстве доступа к разным видам мобильности различных социальных групп, резко дифференцированных по социально-демографическим факторам, наличию символического капитала[93].

Многие положения мобильной социологии немыслимы без классических концептов социального пространства, социальной мобильности и общественных отношений. В частности, на формирование нового взгляда повлияла неомарксисткая критика общественного порядка. А. Лефевр ставил вопрос: «не следует ли предусмотреть глубоких трансформаций повседневной жизни, беды которой развертываются у нас на глазах, когда моральный порядок чисто механически добавляется к логическому, техническому и функциональному порядку, обычно принимаемому за основу?»[94] и делал вывод о том, что эти проблемы будут разрешены только, когда к ним приложат столько же усилий, денег, знаний и творческого гения, как к ядерным исследованиям или к исследованию космоса.

В русле социологии мобильности, подходов основанных на исследовании того как движутся и взаимодействуют друг с другом или с каким-то местом люди сегодня актуализирован пересмотр процессов, происходящих в социальном и институциальном пространстве города.

Мобильность стала категорией, с помощью которой определяется пространство и городское гражданство инвалидности. Вслед за Дж. Урри[95] мы полагаем, что именно мобильности становятся новой большой повесткой для социологии. Для концептуализации социального пространства инвалидности мы фокусируем свое внимание на различных социопространственных практиках мобильности (физической мобильности инвалидов; мобильности объектов городской инфраструктуры в контексте их конструирования в связи с социальными и социально-политическими стремлениями общества к справедливости и демократии; виртуальной мобильности посредством Интернет-технологий, и ее связи с публичным пространством и телесной мобильностью людей с ограниченными возможностями). Социальная мобильность в классическом понимании – как перемещение индивидов и групп внутри общественной иерархии – в новом ключе предстает перед нами как гибрид и переплетение всех перечисленных видов мобильности. Сложные взаимообусловливающие соединения физической мобильности и карьеры, виртуальной мобильности и реализации гражданских прав инвалидами рассматриваются нами в русле концепции социального пространства инвалидности.

Внимание к техническим аспектам социального мира, к мобильностям и перемещениям – это визитная карточка «ланкастерского стиля» социологических исследований, стиля, который в равной мере присущ и Дж. Ло, и Дж. Урри. Необходимо исследовать не только физические и наличествующие мобильности, но и разные виды вовлеченности в современные и виртуальные формы соприсутствия в любой момент времени. Дж. Урри в качестве иллюстрации приводит тот факт, что пассажиров ежедневно находятся в полете над США, что эквивалентно размеру населения среднего города. У. Митчелл[96], осмысливая пространство, меняющееся у нас на глазах в связи с развитием всепроникающих цифровых технологий, коммуникационных сетей, дематериализацией артефактов, виртуализацией материального мира, приподнимая завесу в будущее в логике М. Фуко, раскрывает дисциплинарные и конструирующее социальное поведение практики, которые становятся возможными сегодня. В теоретическом дискурсе социального конструирования реальности, предложенного П. Бергером и Т. Лукманом, У. Митчелл выстраивает утверждения о том, что сегодня мы формируем технологии, которые, в свою очередь, формируют нас и будут определять нашу материальную и социальную среду.

Сегодня доля городских объектов, которые служат получению прибыли и символизируют власть денег над городом, существенно превышает число городских территорий и строений, удовлетворяющих витальные, досуговые, интеллектуальные потребности горожан. Масштабное строительство коммерческих офисных и торговых площадей вызывает раздражение жителей, ощущающих сокращение мест, доступных для свободного посещения. Даже провинциальные города перенасыщены всевозрастающим количеством однообразных городских построек, отличающихся однотонностью при отсутствии ярких красок, что усугубляет усталость жителей от городского ритма. На фоне низких доходов основной части горожан растут торговые комплексы, любая площадь, высвобождающаяся из-под бывших промышленных объектов, мгновенно заполняется базарными ларьками или превращается в рынок. Число ювелирных салонов на душу населения средних и малых российских городов зашкаливает, вызывает, по меньшей мере, непонимание и давно не сочетается с общепризнанной экономической формулой «спрос рождает предложение». Но и в этой ситуации горожанам на каждом шагу предлагают взять моментальный кредит, «быстроденьги», чтобы не нарушать потребительского ритма города.

Средний российский город с численностью населения, не дотягивающей до миллиона, предлагает объем товаров, сопоставимый с мощностями крупных городов торгово-курортной индустрии. Прогулки по сити-моллам становятся видом досуга горожан, что было бы и неплохо при наличии иных альтернатив, однако ни новых парков, ни крупных спортивно-оздоровительных объектов, доступных населению с низким и средним уровнем доходов в городе, не возникает. Продолжается борьба социальных групп, вооруженных капиталами, за власть над престижными городскими территориями, в результате чего город приобретает вид жертвы рыночных сил и не имеет ничего общего с концепцией города для жизни. Городское пространство является тем, что делают в каждый момент времени его агенты, обладающие разными индексами материального и символического капитала. Одни перекраивают карту города и наполняют его выгодными с точки зрения прибыли объектами, другие либо реализуют свое городское гражданство преимущественно в практиках потребления, либо фрустрируют из-за невозможности влиться в городской ритм и стили жизни, которые позиционируются как престижные. Урбанистическая среда выступает в виде «читаемого» города, открытого для визуального распознавания его пространственных ареалов[97]. Э. Соха констатировал, что западная социальная наука и социальная теория уделяла слишком мало внимания объяснительным возможностям, связанным непосредственно с процессом урбанизации, предпочитая считать города простым фоном или средой для социальных процессов[98].

Ж. Бодрийяр убеждает, что роль, которую начало играть потребление, тесно связана с выживанием и трансформацией капитализма. Для капитала было жизненно важно превратить рабочих и производителей в активных потребителей и даже непосредственных акционеров капиталистической экономики: «стратегия, как всегда, остается прежней: сменить скатерть, ничего не меняя в организации стола»[99]. Как отмечалось выше, социальное неравенство обретает дополнительное прочтение благодаря работам П. Бурдье, который выстраивает логическую связь между капиталом и социальными дистанциями в обществе: «тех, кто лишен капитала, держат на расстоянии либо физически, либо символически … отсутствие капитала доводит опыт конечности до крайней степени: оно приковывает к месту»[100]. Распределение городского пространства между рядовыми жителями и владельцами капитала происходит неравнозначно, регулирование доступности конкретных мест и услуг обеспечивается в зависимости от степени их востребованности, а также с учетом социального положения потенциальных посетителей и пользователей.

Социальные группы, обладающие весомыми материальными и властными капиталами, в своем стремлении отгородиться от стоящих ниже на ступенях стратификационной лестницы, выстраивают символические дистанции, которые часто принимают форму физических барьеров. Иными словами, осуществление и проявление власти в символической форме регламентирует размещение индивидов, предписывает им возможности или ограничения. Городское пространство оказывается зависимым одновременно от объективных социально-экономических, социально-политических и субъективных структур. Данные структуры задают формы восприятия пространства города различными социальными группами. Городские жители перемещаются и обращаются за разного рода услугами, отталкиваясь от собственно физической расположенности, то есть от имеющегося у них капитала[101], растворенного в физическом пространстве возможностей, соотносимых с положительным или отрицательным полюсом поля, где зафиксирована позиция самого социального агента. Проявление социального неравенства в «теле» города можно увидеть, если обратиться к опыту городских сообществ и социальных групп.

Мы обратились к исследованию наиболее малоресурсной, отчужденной от капитала группы и попытались взглянуть на город, опираясь на субъективные интерпретации людей с нарушением опорно-двигательного аппарата о городе, степени его доступности, открытости, дружелюбия[102]. Сделанные нами в ходе исследования выводы коррелируют с положениями стратификационного анализа инвалидности, представленного в работах Е. Р. Ярской-Смирновой, П. В. Романова, где продемонстрирован ряд противоречий, возникающих между государством, инвалидами и рынком, «вызванных конфликтующими интересами, практиками сопротивления закону, столкновением традиций и нововведений»[103].

Метод картографирования городского пространства становится все более востребованным в свете реализации социально-политических мер по гуманизации городской среды. Картографирование позволяет получить не только визуальный продукт, позволяющий проиллюстрировать доступность или непригодность городской инфраструктуры для полноценной жизнедеятельности маломобильных граждан, не только служит задачам герменевтики, но и создает новую форму восприятия: виртуальное прочтение города и права на город для разных групп населения. По мнению У. Митчелла, все это очень сильно изменило наши отношения друг с другом и с пространством, в котором мы обитаем. Автор пишет: «…мы становимся похожи на киборгов-собирателей, кочующих по электронно регулируемым ресурсным полям»[104]. Сегодня значительная часть общения переносится в киберпространство, здесь же формируются пласты многообразной информации, в том числе создаются карты, способные содействовать их пользователям в разрешении различных информационных задач (географических, культурных, досуговых, туристических, потребительских). Исходя из размышлений о возрастающем количестве и значении электронных ресурсов, распространяющихся в виртуальном пространстве, мы задаемся вопросами: участвуют ли карты в создании образа конкретного города и влияют ли виртуальные формы на реальные города, на производство городского пространства?