Страхи и тревоги молодого поколения (опыт прочтения социальных автобиографий студентов) (стр. 1 )

СТРАХИ И ТРЕВОГИ МОЛОДОГО ПОКОЛЕНИЯ

(ОПЫТ ПРОЧТЕНИЯ СОЦИАЛЬНЫХ АВТОБИОГРАФИЙ СТУДЕНТОВ)

«В моей жизни было много интересных событий,

которые я запомнила. К примеру, обстрел Белого дома,

убийство Влада Листьева, гибель принцессы Дианы,

трагические события в Америке, затонула подводная

лодка «Курск»,захват террористами театрального центра,

землетрясение в Кармодонском ущелье, где погибла съемочная

группа С. Бодрова-младшего, наводнение в Индонезии…»

, 4 курс

технологического факультетаПГСХА.

Каждому новому поколению свойственна определенная степень общности судеб, выпавших на их долю задач, решаемых обществом, условий жизни, опреде­ливших сходство переживаний, взглядов, целей, отношения к жизни.

Хемингуэй ввел в обиход термин «потерянное поколение». В эпиграфе к роману «Фиеста» французская писательница Г. Стайн говорит: «Вы все – потерянное поколение». Она имела ввиду мужчин, вернувшихся с фронтов первой мировой войны и не сумевших найти себя в мирной жизни. Позднее появились и другие термины: «равнодушное, молчаливое, прагматичное, растерянное, рассерженное, опоздавшее, взрывающееся».

А какую оценку дают современному российскому поколению социологи?

«Из ответов следует, что респонденты значительно критичнее оценивают своих сверстников по сравнению с собой. Значительная их часть (и до 30 лет и старше) причисляет себя к поколению «надежд» и «романтическому». Заметна также доля «прагматиков», «скептиков», «отчаявшихся» и «потерянных». Но таковых среди сверстников отмечено существенно больше. Так, среди молодых до 30 лет «равнодушных» и «циничных» около 53%, а старше указанного возраста – свыше 45%; «потерянных», соответственно, 17,3% и 13,4%, «прагматиков» - 19,7 и 25,1%.[1]

Весной 2005 г. студентам 1, 2 и 4 курсов дневного отделения трех факультетов ПГСХА (землеустроительного, прикладной информатики и технологического) изучавшим курс «Социология», нами было предложено задание – написать социальную автобиографию. Мы получили и проанализировали 168 студенческих работ.

Наш анализ не претендует на репрезентативность. Перед студентами ставились исключительно учебные цели и задачи.

Социальная автобиография представляет собой самостоятельное исследование индивидуального жизненного пути в контексте исторически значимых событий, которые определили судьбу данного поколения. Выполненная работа дает возможность студенту понять, каковы те социальные факторы, которые влияют на его жизнь и индивидуальность. В результате формируется социологическое мышление.

Студентам предлагалось ответить на следующие вопросы:

А. Какие события общественной жизни остались в памяти Вашего поколения?

Б. Насколько глубоко Вы переживали эти ситуации? Как повлияли эти события на Ваше отношение к жизни, ценностные ориентации?

Студенты назвали 75 событий (в среднем, по 5 в каждой работе). Эти события мы сгруппировали по 12 темам. Количественный анализ представлен в таблице и диаграмме.

№№	Сфера (тема) события	Кол-во событ.	Доля	Ранг	Кол-во упомин.	Доля	Ранг
1	Террористич. акты, войны и конфликты	6	8%	6-8	103	61%	1
2	Политика, не вкл. войны и террорист. акты	11	14,7%	1-2	37	22%	5
3	Кино, ТВ	6	8%	6-8	35	22%	6-7
4	Литература	2	2,7%	10-12	3	2%	11
5	Спорт	7	9,3%	5	35	21 %	6-7
6	Эстрада	6	8%	6- 8	9	5%	10
7	Экономика и демография	10	13,3%	3	42	25%	3-4
8	Катастрофы, природ. катакл.	8	10,7%	4	42	25%	3-4
9	История	11	14,7%	1-2	49	29%	2
10	Религия	2	2,7%	10-12	2	1%	12
11	Наука, технол. и образование	4	5,3%	9	20	12%	8
12	Соц. отклон.	2	2,7%	10-12	12	7%	9

Необходимо отметить, что авторами большинства работ являются девушки (67%). Их работы и более содержательны. Юноши упоминали в своих работах в среднем только 1 – 2 события. Из всех проанализированных нами упоминаний событий им принадлежит четверть. Так что у полученных работ не только женское лицо, но и женский взгляд.

Студенты не только вспоминали и описывали свое состояние во время событий, но и пытались понять сам процесс осмысления («проблемой для меня стало то, что вспомнить, оказывается, сложнее, чем написать. Немного подумав, начинаешь вспоминать события, на которые либо не заострял внимание, либо тебе эти события просто не очень приятно вспоминать»[2]), как он происходит («сначала ничего не приходит на ум, а потом, в какой-то момент события прошлого обрушиваются на тебя лавиной – распад Союза, Ельцин, приватизация, дефолт, терроризм, Путин и даже свадьба Пугачевой и Киркорова…»[3]), под влиянием чего. Вот как, например, описывается влияние телевидения: «По телевидению, радио и из других средств массовой информации мы узнаем о деятельности людей и различных событиях, которые влияют на отдельного человека, зачастую не хуже, чем если бы он сам стал участником или очевидцем какого-либо события»[4].

Телевизионное восприятие событий оказывается превалирующим («я каждый день смотрю новости, но уже через несколько дней я забываю, что смотрела и лишь некоторые события остаются в душе, те, которые вызывают хоть какие-то эмоции…»[5]) Но нельзя сбрасывать со счетов и опыт родителей как агентов социализации («когда мы были маленькими детьми, наши родители преподносили различные факты общественной жизни так, как думали они, вот почему в детстве реакция на различные события была не столь бурной и самостоятельной»[6]).

« Халперн и другие ученые, исследующие, каким образом люди определяют степень рискованности различных ситуаций, утверждают, что большинство людей очень часто становятся «жертвами распространенных предубеждений». Они всегда переоценивают вероятность повторения событий, широко освещаемых СМИ: происшествия, постоянно обсуждающиеся в газетах, популярных журналах, на радио и телевидении, чаще приходят на ум, чем события, которые находятся на втором плане социальной жизни, но могут быть объективно более катастрофичными по своим последствиям. Кроме того, отмечается, что люди склонны переоценивать частотность одних событий, которые происходят очень редко, и недооценивать вероятность других – таких же по масштабу, которые происходят часто, но прорисованы не в столь пугающих тонах».[7]

Наш анализ подтверждает выводы психологов. Почти половина всех событий, о которых вспомнили студенты, произошли в течение последних пяти лет. Просто еще свежи воспоминания о наиболее частых сюжетах и сообщениях в средствах массовой информации. Наиболее отдаленные события относятся к концу 80-х годов 20 века, когда авторам биографий было еще от года до трех лет. Поэтому на отношение к тем событиям влияли переживания родителей, других близких людей.

Однако, если «население страны намного острее воспринимает осязаемые, повседневные опасности (обнищание, безработица, преступность и пр.), нежели потенциальные угрозы (экологических, глобальных катастроф)»[8], непосредственно их не затрагивающие, то наше исследование показывает иное, противоположное восприятие у студентов.

Так, лишь 2 события (платное образование и введение единого государственного экзамена) из 75 нашли отражение только в 6 работах из 168, хотя кому как не студентам интересоваться тем, что происходит в образовании. Тема платного образования прозвучала всего в одной работе, при чем автор согласен наполовину оплачивать учебу, а отношение к ЕГЭ у бывших абитуриентов, как и ко всему новому, охватывает полный спектр чувств: нервозность, неопределенность, непривычность, отсюда неуверенность в себе, ощущение подопытного кролика, удивление, удовлетворенность результатами («все не так сложно», «меньший стресс», «экономия сил и времени»).

Вместе с тем неспособность разобраться в происходящих событиях, бессознательная тревога перед чем-то недоступным для понимания порождают фаталистские суждения («даже приблизительно прикинув число возможных вариантов развития событий, сотни тех «если бы…», о которых обычно вспоминают, пытаясь оценивать свои поступки, говорить о каком-либо «поворотном моменте» становится, на мой взгляд, бессмысленным. Невозможно представить, каким был бы человек, не случись «того-то», не поговори он с «кем-то», не встреть «того-то». Общество не умышленно «ломает» индивидуальность человека, подстраивает его под себя. Самая дикая эксцентричность, самая наивная непосредственность, любые человеческие странности являются результатом непрерывного, случайного взаимодействия с обществом. И выбрать в этом потоке случайностей какую-то одну, которая повлияла бы бесповоротно на мою жизнь, мне кажется невозможным»[9]).

Вот почему некоторые авторы предпочли описывать впечатления от лично увиденного, не претендующего на социально значимый масштаб: «Я помню, когда в нашем городе построили часовню. Вся белая, она первая бросается в глаза при въезде в город. Я очень часто проводила там время, наслаждаясь красотой и одиночеством. Увидев ее впервые, мне стало интересно, что там внутри, и все время казалось, что лежит книга. В тот момент я ощутила необходимость и великолепность этого небольшого сооружения. Мне было там как-то легко и спокойно. Я разглядывала незамысловатые рисунки и загадочные иероглифы на стенах часовни – это был не просто интерес. Что-то святое и чистое притягивало к этому месту. И по сей день на лавочках возле часовни под луной признаются в любви, разговаривают о жизни и просто отдыхают»; «необязательно все должно быть настолько глобально и освещено средствами массовой информации. Именно из таких «социальных мелочей» (автор приводит пример поданной руки при выходе из транспорта) складывается истинное отношение к окружающим тебя людям».[10]

Ни в одной из работ прямо об этом не говорится, но, нам кажется, что нельзя сбрасывать со счетов т. н. «групповое давление»: наверняка, при написании своих работ студенты активно между собой взаимодействовали, обсуждая между собой описываемые события (назовем это «эффектом совместного вспоминания»), что также укрепляет внутригрупповой конформизм.

Российские социологи и пишут: «Важным признаком современного общества, по мнению З. Баумана, является обостренное ощущение неуверенности человека в его положении, в правах и доступности средств существования, все большей социальной незащищенности. По мнению британского исследователя, главное, чем занято современное общество, - это убеждение самого себя в том, что нарастающая неопределенность есть естественный способ существования: наше общество риска сталкивается с ужасающей проблемой, когда дело доходит до неизбежного примирения его членов с неудобствами и страхами повседневной жизни»[11].

Проведенный нами анализ социальных автобиографий студентов лишь дополняет общую картину массовой тревожности в российском обществе. Таким образом, учебное задание, широко применяемое в практике преподавания общественных дисциплин, объективно отразило преобладающее социальное самочувствие целого поколения.

и описывают «четыре комплекса страхов, которые фигурируют в мировосприятии россиян.

Первая группа образуется синдромом «общей тревожности»: беспокоит все, что вносит или может внести ощутимый беспорядок не только на повседневном уровне (аварии, военная угроза, падение авторитета страны в мире, угроза ее распада), но также вызвать идеологическую и мировоззренческую разобщенность людей (безверие, межнациональные конфликты, утрата самобытности, культурных традиций).

Второй тип страхов связан с проблемами социальной и экономической адаптации (безработица, инфляция, падение уровня жизни, экономический кризис).

Третий тип страхов вызван ощущением незащищенности и бесправия (коррупция, беззаконие властей, рост преступности, бандитизма, наркомании, произвол правоохранительных органов).

Четвертый тип связан с «масштабными» проблемами и кризисными ситуациями, непрогнозируемыми и неподконтрольными «обычному» человеку (природные бедствия, терроризм, ситуация в Чечне, экологические бедствия, упадок экономики)»[12].

«Список наиболее тревожных явлений действительности возглавляют различные проявления социальной девиации». Правда, наркомания, преступность в нашем исследовании получили лишь 7,1% упоминаний (во всероссийском опросе – у 36%, 34% респондентов соответственно[13]). Таким образом, среди студентов нет остроты восприятия данной проблемы, по крайней мере пока сами не столкнулись (подверглись нападению наркоманов, самоубийство друга), отношение к ней будничное, как к чему-то привычному, о чем и без того много пишут и говорят.

«Это можно объяснить по логике У. Бека как эффект расширения пределов допустимой угрозы или как результат усиления более насущных беспокойств – экономических, политических»[14]. Студенты пытаются понять причины этих явлений (нищета, безделье молодежи в городе).

И во всероссийском и нашем исследованиях респонденты чаще всего упоминали терроризм и ситуацию в Чечне (57% и 61,3%% соответственно). «Проблема терроризма ни в 1996, ни в 1999 г. г. не вошла в десятку наиболее опасных явлений, тогда как в 2003 г. она заняла третье место в рейтинге наиболее вероятных катастроф»[15]. В нашем опросе – первое.

Страх перед террором всепоглощающий («слышишь слово теракт, и сразу все замирает внутри»[16], «главное, что этому нет конца!»[17]). Острое переживание депривации одной из базовых потребностей человека, какой является стремление к максимальной защищенности («ужасно то, что теряется ценность человеческой жизни»[18]; «я понял, что сейчас в нашем мире жить очень опасно»[19]; «мы живем, словно на пороховой бочке»[20]).

Восприятие терактов как наказание человечества («может быть, их за что-то наказывают, хотя пора уже наказать человечество за насилие, деспотизм…безразличие к чужим судьбам»[21]). Гнетет неуверенность в завтрашнем дне («с каждым днем все больше накапливается в сердцах людей страх пред будущим»[22]).

Страх стать жертвой терракта может возникнуть в самой обычной повседневной ситуации («после того, как опасность подходит так близко, ты начинаешь по-другому относиться к любым мелочам. После этого теракта я и мои друзья даже боялись ходить в театр и в кино. Сидя в кафе и увидав, как в него заходит человек кавказской национальности и с каким-нибудь кульком в руках, мы сразу вставали и уходили. Это не маразм, а просто чувство страха и ужаса из-за беспредела, который царит в нашей стране, да и вообще в мире. Становится страшно оттого, что в мире будет царить хаос, что все заполнится войной, что хороших людей не останется. Но зачем жить с такими мыслями?»[23])

Терроризм вызывает весь спектр чувств: с одной стороны, позитивные чувства, сочувствие, сопереживание жертвам терактов («сегодня мы можем только сочувствовать жертвам теракта и гордиться патриотами, которые, не страшась пули, закрывали своими телами детей, это настоящие учителя с большой буквы»[24]), с другой стороны, ненависть и отвращение к террористам («я была готова убить их захватчиков»[25], «я испытывала боль, сострадание к людям, которые погибли и ненависть к людям, которые это все организовали»[26]).

Двойственность проявляется в наличии в студенческих работах антиамериканских настроений наряду с сочувствием к безвинным жертвам атаки 11 сентября 2001 г на Всемирный торговый центр. «Возможно, это зависть к тому образу жизни, когда люди уверены, что завтра с ними будет хорошо, как и с их близкими»[27] - в этих словах студента безотчетная тревога: со мной завтра возможно не будет хорошо, как и с моими близкими. Неприятие гегемонии США в мире, крушение мифа о могуществе Америки служат усилению патриотической идентификации в форме низведения конкурента до собственного уровня («они такие же, как мы»[28]), вместе с тем национальной ненависти к американцам не наблюдается. Чаще всего студенты вообще противопоставляют американский народ, которому сочувствуют, американскому государству. Ведь жертвами террористов и в Америке и в России стали прежде всего невинные люди.

Раздражает студентов, что заведомо слабый противник в состоянии парализовать целую страну, всю мощь государства («меня очень задело, что какие – то отморозки смогли долгое время держать нашу страну в напряжении…Я понял, насколько наша страна не готова к такого рода нападениям. И мне хотелось как-то помочь, пойти и перебить всех террористов»[29]).

Трагедия в Америке воспринимается так, как будто она касается и россиян («хоть эта трагедия и произошла за тысячи километров от нашей страны и нашего города, разве мы можем быть уверены в том, что эта трагедия не коснется граждан России или других стран?»[30]) и произошла совсем близко («мне казалось, что это произошло где-то совсем рядом, я переживала за тех людей и сочувствовала им. Иногда я переключала канал, потому что не могла смотреть на страдания тех людей. Я представляла себя на их месте, у меня возникали мысли: а что если завтра то же самое произойдет со мной или с кем – то из близких? Тогда мне казалось, что это может произойти с каждым, что никто ни от чего не застрахован, и никто не знает, что может случиться с тобой завтра»[31]).

Переживание опасности служит мобилизующим фактором, помогает сплотиться. В то же время страх перед террором хоть внутренне мобилизует, но не в пользу коллективной организации и солидарности. «Анализ тревожности россиян позволяет говорить о глубокой дезинтеграции российского общества. Практически ни одна из проблем не воспринимается большей частью населения как общая, требующая сочувствия и мобилизации усилий всех»[32].

В лучшем случае студенты повторяют расхожие пропагандистские штампы («каждый россиянин, любящий свою Родину, должен всячески по возможности препятствовать, предотвращать проявления любого террора на российской земле; нужно помогать нашим правоохранительным органам в борьбе с террористическими актами, задержанию и разоблачению террористов»[33]). В худшем - избирается стратегия ухода от проблемы («в настоящее время, когда все разговоры об этой трагедии улеглись, она вспоминается как страшный сон, его хочется быстрее забыть, перелистнуть следующий лист жизни и без того полной ужаса и зла»[34]).

С одной стороны, обнаруживается уверенность, что «человек сам способен построить свою жизнь так, как ему это нужно»[35], а, с другой, осознание «как жестока жизнь»[36], что «человечество истребляет себя»[37]. Принятие индивидуализма и в то же время, констатация его последствий. Вера в силу человека, а, с другой стороны, растерянность перед происходящими событиями («зачем и кому все это надо»[38]) , а потому «лучше выбросить их из своей памяти как кошмарный сон»[39].Вместо коллективных действий скорее подразумевается самозащита («человек сам творец своей судьбы и за каждый шаг он отвечает сам»[40]), причем не конкретно перед террористическими атаками, а, как написал один студент, надо «быть готовым ко всем неожиданным нападениям»[41].

Эти суждения студентов в общем и в целом совпадают со следующими выводами российских социологов: «В среднем 80% предпринимают реальные действия для того, чтобы обезопасить себя и семью, близких от нападений, разбоев, грабежей и возможности подвергнуться негативному экологическому влиянию на бытовом уровне. При этом 5-12% респондентов предположительно объединяются с другими в целях предотвращения этих угроз для всего общества, народа. 70% были абсолютно уверены, что этого они делать не будут. Соответственно, в среднем лишь 20% остаются «в раздумье», будут ли они что-то предпринимать, объединяться с другими, чтобы снизить эту угрозу для народа, страны или нет».[42]

«Декларируется опора только на себя, семью, ближайшее окружение…Почти 50% респондентов подыскивают средства зашиты внутри малой группы (обсуждают с близкими), а 30% считают, что даже семья, близкое окружение не смогут предоставить им средств защиты, адекватных угрожающим им опасностям…».[43]

Восприятие терроризма у студентов весьма абстрактное, не персонифицированное, в высказываниях отсутствует указание на конкретных террористов, нет имен, террористические группы, организации не идентифицируются. Все это создает условия для весьма расширительного представления угроз, побуждает искать вокруг потенциального врага, сеет подозрительность и недоверие к окружающим («теперь люди стали более подозрительны, в том числе и я»[44]).

«В условиях дефицита солидарности растет потребность в появлении символического общего врага, что позволило бы соединить людей хотя бы на символическом уровне», - считает Б. Кагарлицкий.[45] .

Не укрепляет чувство солидарности перед угрозами существованию и телевизионное восприятие событий («не зря по телевизору почти каждый день говорят о терроризме»[46]). Студенты верят средствам массовой информации: «ведь все показывали в новостях, там не может быть лжи»[47].

Теракт в США 11 сентября 2001 г. смотрели по телевизору, будто фильм ужасов («создавалось впечатление, что «операторы» заранее знали о предстоящем событии, снято было прямо как в кино – одновременно, с нескольких сторон…»[48]), возникала ассоциация с фильмами о второй мировой войне. Это еще один пример, как телевизионная картинка способна создавать идентификацию.

Телевидение создает и эффект привыкания («когда такие вещи происходят каждый день, и, сидя каждый день перед телевизором, становишься свидетелем очередного взрыва или захвата заложников, то это воспринимается уже не так, как раньше. Я считаю, что если человек говорит, что он переживал над событиями Норд-Оста, он обманывает себя. Ведь человек так устроен, что пока с ним это не произойдет…, то он не будет воспринимать это как шок»[49]).

Наблюдается удивительно легкий переход от эмоционального состояния к обычному, отвлеченному («вот здесь уже много эмоций, хоть и Беслан далеко от меня. Почему дети? Что они сделали? Детьми легче управлять. Сразу вспоминаешь свое детство, школу… и думаешь, что эти дети могут последний раз видеть солнечный свет, жизнь вообще. Я не могу вспомнить, что делала в этот момент, скорее всего, делала домашнее задание, готовилась к следующему дню, в общем, обычная жизнь»[50]).

Присутствует у студентов и «спортивный» интерес (а что было бы, если…): «когда я слышу о различных терактах, мне почему-то хочется оказаться на месте тех людей и посмотреть, что бы я делала, случись со мной такое, но не с моей семьей. Такие же чувства вызывают у меня различные наводнения»[51]; «глядя на все происходящее, я не могла себе представить, что сделала бы я в такой ситуации, смогла бы пожертвовать своей жизнью, чтобы спасти детей. Или бы убежала, как сделали многие»[52].

Студенты понимают, что такой поток трагических событий, даже больше сообщения о них, лишь усиливают общественную апатию («после такого количества трагических событий, которым уже несть числа, жизни других людей тебя уже не волнуют, хотя и думаешь, в чем же они виноваты»[53]).

«Зритель брюзжать – брюзжит, но сплачиваться с такими же недовольными, как он, напрямую, в деле не хочет. – пишет по этому поводу социолог Б. Дубин, - Проще сплачиваться через телевизор, через то, что далеко и нас не касается. Позитивно кооперироваться с другими никогда не было советской традицией, а сейчас ее еще меньше…

Это не Испания, в которой после теракта на железной дороге вышли около 1 млн человек, начиная с короля и включая представителей всех властей. Более того, митинги за рубежом в связи с Бесланом, были более массовыми, чем в России, хотя Россия была потрясена терактом…

У нас между эмоциональной реакцией и прямым действием связи нет. А поскольку реакция в действие не переходит, она удерживается в течение нескольких дней и забывается… На это и рассчитывает власть, когда предпочитает не засвечиваться, потом подставлять третьих-четвертых лиц в качестве виновников, заматывать все следы происшедшего. Люди это видят, понимают, что реально повлиять ни на что не могут. Это вызывает раздражение, но его вытесняют, остается апатия»[54].

Чем сильнее действовала пропаганда, тем сильнее подогревалось чувство незащищенности., тем больше неприятие «антипутинских выпадов». «В условиях страха общественные связи ослабевают, усиливается прямая и психологическая зависимость людей от государственных структур, взаимная подозрительность. – пишет Б. Кагарлицкий, - В результате государство заинтересовано не в искоренении терроризма, а в его постоянном развитии (другое дело, что этот процесс, как и любой другой, может стать неконтролируемым и выйти за заранее отведенные ему пределы)»[55].

Чем больше страха и тревоги, тем сильнее конформизм, проявляемый россиянами. Студенты здесь не исключение.

«Сегодня у нас в стране около 30% населения – это люди с пограничным психическим состоянием, вызванным утратой прежнего положения в обществе и неспособностью адаптироваться к изменившимся социальным условиям. У этих людей подобного рода объявления могут вызвать неадекватную реакцию и даже в редких случаях послужить причиной развития острого психоза. А есть категория граждан, которых подобные объявления раздражают. Это раздражение связано с ощущением, что на тебя перекладывают заботы, которые должна нести власть. Такой гражданин считает, что власть должна обеспечивать его безопасность, а не заставлять его смотреть по сторонам и в каждом подозревать врага. Совершенно бессмысленны подобные объявления и с точки зрения психологии поведения террористов. Заметьте, они не повторяются в сценариях терактов». – считает Л. Виноградова, исполнительный директор Независимой психиатрической ассоциации России[56].

Интересно, как воспринимал ребенок антитеррористическую пропаганду в России: «В 1995 г. я поступил в кадетский класс…тем самым обрек себя на шестилетнее внушение мысли о том, что терроризм рядом и надо быть готовым ко всему. Постоянные тренировки на случай терроризма подогревали мое чувство незащищенности… Я начал боятся того, что это может произойти и в России и даже в нашем городе. Конечно, я никому об этом не говорил и тем более не разговаривал об этом со взрослыми, потому что подросток, озадаченный проблемой мирового терроризма, это, мягко говоря, странно»[57].

С другой стороны, становящиеся достоянием гласности благодаря СМИ факты коррупции в армии, особенно в Чечне, усиливают пацифистские настроения на фоне «постоянного чувства не понимания и невозможности осознать до конца всю эту ситуацию»[58]. Резко критическое отношение у студентов к российской власти. Студенты не снимают ответственность с правительства, отмечая такие проявления, из-за которых стали возможны эти события: коррупция, халатность, утрата бдительности, карьеризм чиновников.