Социологические проблемы и социология сегодня (стр. 10 )

Поэтому вполне возможно, что в своей реальной работе, если мы хотим, чтобы она была продуктивной — мы должны рассматривать такие формы и способы организации разных социальных единиц в общности более высокого порядка, которые лежат как бы между этими двумя полярными случаями. При таком подходе мы сможем исследовать, какие же формы социальной организации существуют или могут быть, а после исследования сможем выбирать те из них, которые обеспечивали бы, с одной стороны, наибольшее приближение к искусственной истории, а с другой стороны, были бы оптимальными для развития человека. Именно этот пункт я и собираюсь обсуждать дальше.

Попробуйте представить себе ход моих рассуждений. Сначала я ввел один «идеальный тип» по М. Веберу — множество обособленных, никак не связанных между собой социальных единиц. Такая форма существования социума, на мой взгляд, вообще исключает постановку вопроса о сознательно планируемой истории. Затем я рассмотрел противоположный случай — это определенный «идеальный тип» по М. Веберу — такую организацию социума, которая допускает искусственную историю; это — тотально организованная социальная система. Оба эти случая в известном смысле и плане тривиальны. Но есть реальная проблема — выяснение характера и форм организации социума, происходящая на фоне обсуждения вопроса о том, можем ли мы достичь превращения естественной истории в искусственную на каких-то промежуточных рубежах.

Для меня этот вопрос имеет значение, прежде всего, в плане другого вопроса: можем ли мы достичь недостижимого — с одной стороны, сохранить обособленность единиц, а с другой стороны, избавиться от естественной «политической» истории и достичь такой интеграции этих единиц, которая позволила бы сознательно планировать историческое развитие? Такова та проблема, которую мне хотелось бы здесь обсуждать.

Поставив проблему, мы затем, чтобы обсуждать и решать ее, должны перейти к каким-то конкретным примерам разных форм интеграции общества. Здесь, следовательно, должна быть развита сопоставительная теория форм социальной организации и интеграции. Но чтобы дополнительно определить направление этого анализа, я хочу задать еще одну абстракцию.

До сих пор я все же слишком абстрактно и неопределенно задавал понятие связи и зависимости между разными социальными единицами. Мы хорошо знаем, что эти связи бывают и могут быть

самыми разнообразными. Проблема соотношения между естественной и искусственной историей, которую мы поставили в основание всего и с точки зрения которой все рассматривали, предполагает лишь один аспект этих связей и зависимостей и одно направление их анализа, а именно — в отношении к проблеме социального действия. Здесь я должен напомнить вам основные идеи моей позапрошлой лекции.

Там я ввел с самого начала ту абстракцию, к которой сегодня пришел лишь в конце. Я допускал там, что социум может быть представлен в виде некоего единого организма. Я различил там два типа изменений, которые могут происходить в этом организме. Первый тип это циклические изменения, которые я назвал функционированием. Второй – нециклические или не сводимые к циклическим изменениям, которые я назвал развитием. Я вводил понятия о социальном действии, как о таком аспекте человеческого действия, при котором происходит развитие социальной структуры. И наоборот, все те внутренние изменения в социуме, обусловленные человеческой деятельностью, которые укладываются в рамки функционирования, для меня выступали и выступают как не имеющие аспекта социального действия. В соответствии с этим в дальнейшем я рассматривал лишь те связи и зависимости между единицами социума, которые соотносятся с понятием социального действия. Т. е. только такие формы организации и связи, а также нормировки, которые исходят из проекции действия на социальное развитие или из самого социального действия, если оно выступает не как естественный процесс, а как действие, т. е. имеет соответствующую задачу и цели.

Если вы помните, я не обсуждал там вопрос о носителе деятельности и действия. Поэтому там деятельность непосредственно совмещалась с социальными единицами, а социальные единицы рассматривались как единицы деятельности. Это была определенная абстракция, правомерная лишь в довольно узких рамках. В дальнейшем, конечно, нужно будет поставить вопрос о том, кто же является носителем социального действия и как связано между собой само социальное действие и его носитель. Но прежде чем перейти к обсуждению этой стороны проблемы, нужно рассмотреть — но именно под указанным углом зрения — разные формы связей и зависимостей между социальными единицами, т. е. то, что я назвал разными формами интеграции их в социальной целостности. Это значит, что я должен рассматривать разные формы социальной интеграции с точки зрения социального действия и форм его планирования. Вот какое ограничение я с самого начала задаю. Но вместе с тем я утверждаю, что именно это ограничение, на мой взгляд, определяет предмет социологии; я мог бы добавить, что, на мой взгляд, оно определяло предмет социологии и в прошлом.

Среди прочего, это утверждение раскрывает некоторые аспекты взаимоотношения между социологией и теорией деятельности. Если теория деятельности и, в частности, теория поведения, как вариант ее, рассматривают разные и любые формы поведения и деятельности индивидов, групп, организаций, то социология интересуется только теми аспектами поведения и деятельности, которые имеют слагающую в проекции социального действия, т. е. являются, вместе с тем, социальным действием.

Здесь, правда, может быть произведено расширение самого понятия социального действия. Мы можем, например, считать, что те аспекты деятельности, которые обеспечивают функционирование социальных структур, тоже являются социальным действием. Но такое расширение понятия, как нетрудно видеть, не очень изменит логику моих рассуждений.

Рывкина. Мне представляется, что до сих пор в социологию входили все неосознаваемые и нерефлектируемые деятельности. С учетом этого социология будет охватывать, как кажется, более широкий круг явлений, нежели теория деятельности.

Здесь явное недоразумение: целенаправленность отождествляется с рефлектированностью. На мой взгляд, не существует ничего, кроме деятельности — и ее как таковую в целом описывает теория деятельности. Но в деятельности есть еще масса разных организованностей. Эти организованности, при определенном подходе, могут рассматриваться как проекции с деятельности. Среди них есть и собственно социологические проекции. Если мы будем рассматривать деятельность в плане развития социума (или при расширенном толковании социологической точки зрения — в плане функционирования социума), то это задаст с одной стороны, само социальное действие, а с другой — предмет социологического изучения.

Важно, что эта проекция деятельности может быть задана и задается независимо от того, учитываем ли мы план рефлексии или не учитываем. Важно также, что любые процессы в этой проекции могут быть как результатами естественного сцепления актов и единиц деятельности, так и результатом искусственной организации их. Нужно все время иметь в виду, что при одних связях, при одной организации актов деятельности, они превращаются в социальные действия и комплексы социальных действий, а при другой организации и других связях — не превращаются. И все это происходит независимо от целей и сознания тех или иных носителей деятельности, независимо от идеологий и устремлений разных групп, партий и классов.

Но есть и такие случаи - меня они интересуют в первую очередь, — когда происходит сознательная ассимиляция социальной проекции деятельности (или этого подобного результата деятельности) и тогда достижение определенных изменений в этой проекции социального действия становится сознательной целью деятельности, а также сознательной целью определенных носителей этой деятельности. Мы получаем то, что я в прошлый раз обсуждал как «историческую деятельность», т. е. деятельность, имеющую исторический смысл. В этих случаях возникает расхождение между естественным и искусственным осуществлением социального действия. Дальше на этом соотношении между естественным и искусственным планом действия и его социальных аспектов я и буду строить многие свои рассуждения. Но для этого сама деятельность и ее социальный аспект должны быть заданы в обоих планах — и как осуществляющая себя естественно, и как ассимилированные деятельности, т. е. осуществляемые искусственно.

Алексеев. Мне бы хотелось уточнить, какая именно наука может заниматься деятельностью в плане функционирования социальных структур?

Мне бы не хотелось обсуждать этот вопрос, ибо функционирование и развитие социальных структур были противопоставлены мною друг другу лишь для некоторого упрощения самой ситуации. Я бы не стал настаивать на такой резкой противоположности их друг другу. Даже если мы откажемся от этого противопоставления, многие ходы моей мысли, хотя и усложнятся, но останутся, в общем, такими же, как сейчас. Входить в тему функционирования — развития не хотелось бы еще и потому, что само это различение является очень тонким и изощренным, действующим лишь при некоторых строго определенных условиях; я обсуждал эту тему в большой работе 1958 г., посвященной методам исторического исследования. Там, в частности, было показано, что очень часто функционирование выступает или может выступить как механизм развития. Это означает, что эти процессы (и соответствующие им понятия) сцепляются таким образом, что мы не можем говорить о противопоставлении их друг другу.

Поэтому, в принципе, как функционирование, таки и развитие деятельности рассматриваются в теории деятельности; вообще, все, что касается деятельности, рассматривается в теории деятельности. Именно развитие социальных структур или вообще социума приводит, на мой взгляд, к образованию специфического предмета социологии. Социология задается через социальное действие, а социальное действие, как я пытался показать, задается через развитие социальных структур. Но так как функционирование образует механизм развития, то фактически и функционирование деятельности, взятое в этой служебной роли, попадает в социологию. Но, вместе с тем, как мне кажется, социологию не будет интересовать чистое функционирование, не приводящее к развитию социальных структур. Это означает, что функционирование, на мой взгляд, тоже рассматривается социологией, но лишь в том плане, в каком оно является механизмом развития социальных структур.

А есть ли такая наука, которая рассматривает функционирование социальных структур как таковое, то, наверное, такой науки нет, и не может быть, потому что она не нужна. С другой стороны, существуют специфические науки, описывающие норму и обеспечивающие строительство норм. Это — логика, языкознание, разные разделы технологии и т. п. Все это будут дисциплины, обслуживающие функционирование деятельности. Но они обслуживают его особым образом — путем нормирования. Другими словами, есть науки и инженерные дисциплины, которые осуществляют нормировку деятельности и таким образом обеспечивают ее функционирование. Здесь интересно отметить, что есть дисциплины, рассматривающие развитие деятельности, но в таком же частном плане, как и указанные выше нормировочные дисциплины. Сюда, в частности, должна быть отнесена так называемая теория творчества. Социологию же, как я уже сказал, должно интересовать, на мой взгляд, развитие деятельности. Но опять-таки, не в целом, а лишь в одном определенном аспекте, а именно, в той мере, в какой это отражается на развитии социальных структур. Именно в этих границах и постольку, на мой взгляд, создается предмет социологии и социологических исследований.

Алексеев. Здесь, как мне кажется, возникает интересный вопрос о соотношении между разными дисциплинами, с одной стороны, изучающими частные виды развития, а с другой стороны, общее развитие, развитие как таковое. Но тогда, естественно поставить вопрос, а не может ли существовать некоторая общая наука, изучающая нормирование, — что-то вроде «норминологии». Здесь, конечно, слово наука нужно употреблять в очень условном смысле. Нормирование не столько изучается, сколько обслуживается знаниями и изучается в этом плане и для этого.

Здесь нужно различать деятельность по созданию норм культуры и научное (почти естественное) изучение этой деятельности по созданию норм. Последнее обязательно будет входить в теорию деятельности и, возможно, только в ее рамках. Но кроме всей работы по созданию норм и обслуживанию этой работы знаниями, выделился еще особый раздел и особая дисциплина, которую мы называем социологией. Именно этот вопрос о соотношении социологии и естественной теории нормировки и норм (т. е. теории деятельности) нас сейчас и интересует. И в этом плане я могу сказать, что социология имеет теорию деятельности в качестве своего обязательного основания.

Но мне сейчас важно произвести выделяющую абстракцию. И я бы не рискнул задавать систематизирующую и классифицирующую абстракцию, отвечающую на вопрос, какое место занимает социология среди всех других наук. Ты ставишь вопрос практически о классификации наук, но я не хотел бы на него отвечать.

Рывкина. Мне бы хотелось получить более подробный ответ на вопрос о способе выделения и задании действительности социологии. Эта действительность каким — то образом связана с онтологией социологии; но, каким образом — это я себе не очень представляю.

Та онтология, которую я сейчас ввожу и которая в дальнейшем должна выступить в роли социологической онтологии, является пока что методологическим конструктом — она создается в ходе методологической работы и лежит, следовательно, в рамках методологической организованности. Это обстоятельство дает мне даже возможность утверждать, что эта онтология является не столько социологической, сколько специфически методологической. Она дает возможность построить в дальнейшем проекты возможных в этой области социологических предметов и на базе этого спланировать всю нашу работу по реальному осуществлению этих проектов, т. е. работу по конструированию социологических предметов. В рамках всех этих предметов будут лежать свои онтологии или онтологические картины.

Особый интерес представляет вопрос, как они относятся к той общей онтологии, которую я до того создавал в рамках методологии. Если исходить из того, что мы сейчас знаем, то можно сказать, что между этими онтологическими картинами предметов и создаваемой нами методологической онтологией будут существовать отношения соответствия или даже включенности. Но вместе с тем по своим функциям методологическая онтология и онтология отдельных предметов будут разными, и, соответственно, будут получаться в результате разных процессов. Поэтому вопрос об отношениях их друг к другу остается и требует подробного обсуждения. Но главный вывод должен быть здесь подчеркнут: онтология, о которой мы говорим, является методологической и философской, а не собственно социологической.

Афиногенов. А не нужно ли с этой особой онтологией соотнести предмет общего характера и вида.

Нет, не нужно, во-первых, потому что методология и философия сами по себе не имеют предмета; во-вторых, потому что мы создаем эту онтологию для других целей — чтобы проектировать соответствующие социологические предметы, а не для того, чтобы строить единый предмет.

Но я хотел бы также подчеркнуть, что было бы неправильно квалифицировать проделываемую мною сейчас работу как чисто философскую. Я проделываю методологическую работу, а она не тождественна философской.

Правда, вопрос о взаимоотношениях между философской и методологической работой нужно обсуждать особо. Подобно тому, как раньше философия порождала и выталкивала из себя разные науки, так сейчас она породила и выталкивает методологию как особый вид и способ работы. Но методология — нечто иное, нежели научные предметы. Методология представляет собой машину, организованную иначе, нежели организованные научные предметы. В определенных аспектах методология заменяет и вытесняет философию, во всяком случае, в ее функциях по отношению к науке и научным предметам.

Отсюда известные Вам покушения логики на философию, которые получили наиболее яркое выражение в неопозитивизме. Но еще раньше подобные же мысли по сути дела высказывали и марксисты: вспомните Энгельсово положение — от всей философии остается одна лишь формальная логика и диалектика, т. е. теория мышления. Но все это были, как вы хорошо знаете, необоснованные суждения: рассматривался один лишь материал и уже фиксированные проблемы и задачи, а рост и развитие функций не принимались во внимание.

Мы сталкиваемся здесь с всеобщим процессом рефлексивного поглощения каждой организованностью деятельности всех других организованностей. Методология, поскольку она выделилась из философии, стремилась ассимилировать не только все другие науки, но и саму философию. И это создавало для философии весьма трудную ситуацию: чтобы выкрутиться из нее, ей нужно было ассимилировать методологию и снова таким образом возвыситься до всеобщности своего содержания. Отсюда я делаю вывод, что одна из главнейших задач сегодняшнего дня — развертывание самой философии, развертывание, ставящее ее на уровень современной интеллектуальной ситуации. Но именно с этим сегодняшняя философия не справляется, и стоит вопрос: может ли она с этим справиться, если не разовьем существенным образом своих средств?

Эта ситуация напоминает ту, когда, скажем, человек создаст машину, которая будет делать все то, что он делал до сих пор. Естественно, ему придется подняться выше этой машины и выработать отношения к ней и способы работы с нею. Именно такая ситуация сейчас сложилась и характеризует положение философии. Но этот вопрос только-только стал обсуждаться, максимум в последние 40–50 лет.

Одним словом это огромная проблема взаимоотношения философии и методологии, которую нам придется еще не раз обсуждать. А то, что я сейчас делаю особая смесь методологической и философской работы. И притом я сам не всегда правильно и точно осознаю, где у меня методология, а где философия.

Рывкина. Не является ли задачей философии интерпретация разных социальных явлений и объяснение их сущности, а задачей методологии, напротив, — построение план — карт разных предметов.

Если производить различение самым грубым образом, то, наверное, да. Не случайно одной из важнейших проблем современной философии стала проблема ценностей. Методология выхватила у философии технологию работы, но за счет этого произошло освобождение и очищение ценностного аспекта нашей деятельности. И этот ценностный аспект остался у философии, но выступает теперь уже в достаточно очищенном виде. Поэтому философия, естественно, смогла бросить на него значительную часть своих сил. И поэтому, как мне кажется, сегодня она получила непосредственную возможность вступить в спор с религией — раньше подобные претензии были по сути дела совершенно иллюзорными. И поэтому соответствует, как мне кажется, бурное развитие философии как ценностно-полагающей дисциплины.

Здесь, правда, встает очень важный и сложный вопрос о том, как все это будет совмещаться с разработкой технологии деятельности, с изменением структуры самой деятельности, с появлением в ней новых видов и типов. Можно будет создать и новую религию для просвещенного человека, религию, опирающуюся на науку и методологию. По сути дела это и будет философия как религия, противостоящая всем уже существующим религиям. И это особенно важно, так как сегодня ученый всегда или иначе создает такого рода религию, но он создает ее из своей собственной науки, т. е. из того, что к этому совсем не приспособлено. Во всяком случае, мне представляется, что аксиология, которая стала развиваться в философии примерно 80 лет назад, представляет собой один из главных и ведущих ее разделов.

Рывкина. А не переходит ли аксиология в социологию?

Этот тезис представляется мне ошибкой. Современная аксиология и по целям и по методам является сугубо философской дисциплиной. Попытки отождествить ее с социологией ценностей, как мне кажется, не учитывают или не хотят учитывать самое главное и специфическое в аксиологии. Социология ценностных ориентаций решает принципиально иные задачи и имеет принципиально иной объект.

Анисимов. Я понял основной смысл того, что вы говорили, как утверждение, что функционирование не является столь ценным и желаемым, как социальное действие. Но я хотел бы выяснить, нет ли каких-либо переходных ступеней, связывающих социальное действие с функционированием. У вас, как мне кажется, получилось, что социальное действие является механизмом функционирования социальных систем.

Если вы помните, я пытался ввести так называемое социологическое пространство. Его я задавал через понятие социального действия. В этом плане, мне кажется, Т. Парсонс правильно нащупал суть дела, хотя вместе с тем не смог адекватно представить само социальное действие, ибо у него как раз социальное действие совпало с функционированием. Мне, наоборот, представляется, что социальное действие — та причина, которая вызывала к жизни социологию. Но само социальное действие, которое противопоставляется функционированию, может изучаться только в том случае, если оно берется в отношении к функционированию. Это противопоставление я свел, как вы помните, к противопоставлению функционирования и развития. Между развитием, относительно которого вводится понятие социального действия, и функционированием социальных систем существуют многообразные отношения. Их нужно специально рассматривать. Наверное, — я с удовольствием принимаю этот тезис — отношение между функционированием и развитием не сводится к одному лишь отношению процесса и механизма. Наверняка есть еще масса других связей, но их надо было бы рассматривать специально и более подробно. Но здесь важно подчеркнуть, что даже согласно схеме отношений между функционированием и развитием, категория социального действия охватывает также и социальное функционирование, под определенным углом зрения, при определенном видении. Но теперь мне хотелось бы вернуться к основной линии моего изложения.

Мне хотелось бы выделить на передний план вопрос о формах и типах интеграции социальных единиц, как мы их выделили раньше, и рассматривать его опять-таки с точки зрения социального действия.

Здесь, прежде всего, выясняется, что этих способов связи и зависимостей очень много разных, и важнейшей проблемой, естественно, становится соотношение между ними. Но эти отношения, как нетрудно видеть, меняются и оказываются существенно разными на разных этапах развития социума. С этой точки зрения, мы можем, наверное, периодизировать историю развития социума или историю общества по сменам типов связей между социальными единицами.

Здесь интересно отметить одну важную методологическую проблему. Вы могли бы возразить мне, что периодизацию истории социума можно было бы вести не только в соответствии со сменами типов связи между социальными единицами, но и в соответствии с изменением типа самих социальных единиц. Но я исхожу из принципа, что во всех исследовательских ситуациях мы должны исходить из целого и уже от целого идти к отдельным единицам, а не, наоборот, от элементов и подсистем к целому.

Я точно также исхожу из принципа, что в подобных, т. е. организмических, образованиях функция всегда превалирует над морфологией — а в качестве морфологии в данном случае выступают любые частичные и частные структуры. Именно отсюда вытекает мой тезис, что мы должны рассматривать, прежде всего, связи между разными социальными единицами, уже они, в свою очередь, будут определять тип социальных единиц и их функционирование.

Поэтому, задав разнообразные социальные единицы или социальные монады в качестве одного строительного материала, из которого набирается целостность социума, я должен теперь прийти к связям и типам зависимостей между этими связями, рассмотреть их эволюцию, затем я должен посмотреть, как этим типам связи или социальным супер структурам, соответствуют структуры отдельных единиц. Другими словами, я должен выявить, как связи, внешние для отдельных единиц, т. е. супер структуры, определяют функционирование, развитие и структуру отдельных социальных единиц.

Этот принцип, как мне представляется, является решающим для всех современных социологических исследований. В частности, если, скажем, предприятие является определенной социальной единицей, то для того, чтобы рассмотреть и определить его строение, мы должны сначала рассмотреть строение тех супер единиц, в которые оно погружено. И это есть совершенно общий методологический принцип, определяющий стратегию конкретных социальных исследований. Но это, наверное, нужно более подробно обсуждать в теме «Предприятие». Я просто перекидываю мостик между двумя направлениями нашей работы здесь.

Но теперь мы должны вернуться к основной интересующей нас теме: способы связи или способы интеграции разных социальных единиц.

Здесь мы, прежде всего, должны отметить существование культурной нормировки действия. Мы, следовательно, берем здесь нашу основную схему: 1) трансляция норм культуры, 2) социетальные системы, образующиеся как реализация этих норм. Мы сразу же говорим, что именно культурная нормировка обеспечивает интеграцию деятельности, существование самих социетальных систем и вместе с тем должны отметить, что все это определяет и обеспечивает такое функционирование, которое, в принципе, исключает развитие социума.

Другими словами, если мы возьмем механизм культурной нормировки и предположим, что любое функционирование деятельности и любое отправление действия определяется этими культурными нормами, уже заранее существующими и закрепленными, то тем самым с самого начала мы полностью исключаем факт развития, а вместе с тем исключаем возможность социального действия. Культурная нормировка, выражающая себя в традициях, обычаях и т. п. является первой и важнейшей формой интеграции социальных единиц, и она эффективно обеспечивает консервативность систем.

Но такая форма интеграции, как вы хорошо понимаете, делает систему беззащитной перед резкими сменами условий ее существования. И наоборот, любое резкое изменение условий существования ведет, как правило, к кардинальной замене всей системы культуры, к кардинальной перестройке ее и, вместе с тем к потере культуры прошлой.

В этом плане, очень интересна последняя работа нашего известного историка Гумилева, занимающегося исследованием влияния климатических изменений на культурные переломы, резкую смену культур. Очень часто стремление к сохранению норм культуры приводило к необходимости менять пространство жизни; отсюда великое переселение народов. К аналогичным результатам в современном обществе может привести и приводит борьба классов, столкновение между государствами и т. п.

Культурная нормировка является всеобщим принципом человеческого существования, принципом, определяющим устойчивость социальных систем. Но она не может быть единственной формой, действующей всегда и повсюду. Возникали в прошлом и возникают сейчас такие ситуации, когда эту культурную нормировку приходиться менять и перестраивать. Нередко подобные ситуации оказывались гибельными для целых обществ. Характерно, что сами эти ситуации возникали достаточно неожиданно для общества и поэтому носили революционный характер. Но это значит, что во многих и многих случаях человечество было поставлено перед необходимостью выработать новую систему культуры.

В этом плане крайне интересными и поучительными являются периоды формирования иудейского царства, история выработки законов Моисея, история арийцев, пришедших на территорию Индии, история формирования варварских государств на границах с Римом и т. д.

Но мне важны не сами по себе эти исторические факты, а одна формальная особенность функционирования культуры во всех подобных ситуациях. Если мы можем предполагать, что культурные нормы, действовавшие до появления этой ситуации, были продуктом некоторого естественного процесса, что они откладывались в систему культуры как бы сами собой, то про все нормы, вырабатываемые в такой революционной ситуации, мы этого уже не можем говорить. Мы должны предположить, что они вырабатываются искусственно, а, следовательно, на основе определенного осознания самой ситуации, на основе знания о ней, т. е. представляют собой всегда продукт некоторой сознательной и целенаправленной деятельности людей.

Как результат искусственного отношения эта новая культурная нормировка всегда противостоит традиции и естественному культурному отношению к миру. Можно даже сказать, что все подобные искусственные нормы выступают как образования принципиально иного типа, нежели естественно сложившиеся нормы. Здесь осуществляется разрыв преемственности. Новые нормы выступают как нечто внешнее и постороннее по отношению к сложившейся традиции.

Но это может быть, во-первых, форма социальной организации уже существующих единиц данного общества, это может быть особая иерархия видов деятельности и фиксация этой иерархии — так возникают отношения нормы права, собственности и т. д. Хороший пример этого — закрепление за левитами особой социальной функции в законах Моисея. Типичной во всех этих случаях является военная организация общества. Наверное, можно предположить, что важнейшим образцом социальной организации во многих случаях является военная организация того, что получило название мегамашин. Поэтому можно сказать, что организация, в частности, военная организация, является в жизни общества тем, что противостоит культурной нормировке. Нетрудно показать на многочисленном материале, как потом эти военные организации превращаются в социальные организации или в общесоциальные. Этими вопросами много занимались историки и социологи первой четверти ХХ столетия. На этом построены, в частности, многие объяснения генезиса феодализма, берем ли мы Ковалевского или Рожкова.

Если мы начнем рассматривать частные типы такой организации, то должны будем, прежде всего, выделить форму, при которой совокупные действия многих индивидов превращаются в одно совокупное действие. Иначе говоря, с того момента, когда появляются искусственные формы организации социума, проектное создание его иерархии, всегда главенствующей становится такая идея тотальной организации действия, чтобы все проекции отдельных индивидуальных действий на плоскость развития выступали бы как образующие единый акт действия и единый вектор развития. Это самая примитивная идея социальной жизни и это вместе с тем — самая примитивная форма интеграции общества, которая обеспечивает устойчивость его на некоторое время. Это — такой централизм, который делает деятельность данного социума в плане социального действия единым действием или даже одним действием и не допускает, опять — таки в плане социального действия, никаких отклонений и никакого конфликта разных действий. И куда бы мы ни обращались в нашем историческом анализе, мы всюду и всегда, вплоть до самых последних лет, найдем попытки такой организации деятельности. Корпоративный строй, который предлагала фашистская партия Италии это один из примеров такой организации социального действия. Но нечто подобное предлагала и национал-социалистическая партия Германии.

Таким образом, мы видим, что до сих пор в истории это одна из генеральных линий интеграции социальных единиц, форма примитивная, но живучая и вместе с тем весьма тяжелая для человека.

Но в истории есть принципиально иные направления достижения социальной интеграции. Если говорить в самом широком плане, то можно сказать, что это — принцип экономического регулирования общества. Можно было бы сказать, что это — принцип экономической организации общества. Но я бы не хотел, чтобы вы связывали употребляемое здесь слово «экономическое» с его обыденными и вульгарными трактовками как производство, потребление и т. п.

Главное здесь, что тотально организованное общество исключает всякий конфликт. В таком обществе не может быть двух, трех или большего числа центров, планирующих свою собственную систему действий деятельности. То, что мы называем линией экономического регулирования социального действия, наоборот, исходит из того, что таких независимых друг от друга центров много и что между ними постоянно существует конфликт. Это — принцип децентрализованного общества. В таком обществе конфликт становится нормальной формой взаимодействия его единиц, нормальной формой их социальной интеграции. Здесь допускается многообразие самих социальных единиц. Здесь допускается такое социальное функционирование этих единиц, которое имеет разные проекции в план социального развития. Здесь, таким образом, допускается множественность социальных действий. Но это не значит, что вообще не ставится задача организации и интеграции их. Но сама эта задача организации и интеграции ставится уже на материале множества относительно независимых или просто независимых друг от друга социальных единиц и их функционирования.

Важно подчеркнуть, что такая ситуация и такая постановка задачи интеграции встречаются в общем достаточно редко, как правило, мы имеем дело с тотально организованным обществом. Я подчеркиваю все время, что здесь речь идет о тотальности организации в плане того, что я называю социальным действием, а не в плане деятельности или функционирования. В этом втором аспекте между всеми этими обществами могут существовать большие различия, одни из них могут быть жестко организованными, другие — менее жестко, но в отношении социального действия все они одинаковы, поскольку стремятся к единому социальному действию.

Греция в некоторые периоды своего существования, Китай в некоторые периоды своего существования и, наконец, Европа с момента возникновения так называемой буржуазной формации — вот все известные мне примеры другой, экономической организации социального действия. Можно было бы сказать, что это — немногие общества, в которых была забыта необходимость тотализации социального действия. Разрушение Греции, разрушение такого Китая и, как я думаю, разрушение такой Европы результат этой забывчивости. Но каждый раз мы имеем бурное развитие мысли, философии, науки, искусства.

Строилась ли пирамида, проводились ли ирригационные работы — это всегда было единое социальное действие. Разработка нефтяных месторождений современными американскими монополиями, термоядерные разработки отдельных стран в период 1940–1970 г. г. и т. п. примеры множественности социальных действий. Все эти действия не организованы и интегрированы в единое социальное действие. Там нет, и не может быть единого руководства всеми ими. И поэтому всегда вводится особая форма их организации — то, что мы назвали экономическим регулированием. Если в первом случае мы должны были говорить о руководстве, то во втором мы должны, скорее, говорить об управлении. Но я несколько поспешил. Здесь правильнее было бы поставить вопрос: что представляет собой экономическое регулирование и что представляет собой экономическая система как средство такого регулирования. Иначе, это вопрос о том, чем является экономическая система в организации социума.

Но как вы это заметили, я сам вопрос ставлю в определенных рамках. Я уже по сути дела задал функцию экономического регулирования и хочу получить ответ именно в тех границах, как я его поставил.

Важно иметь в виду — мельком я уже сказал об этом выше, что экономическая система и система производства не имеют друг с другом ничего общего. Можно даже сказать, что экономическая система не имеет ровно никакого отношения к производству. Экономическая система — важнейшее средство интеграции общества. Экономическая система возникает тогда, когда в обществе имеется целый ряд самостоятельных единиц, производящих независимо друг от друга социальные действия. Ее назначение состоит в том, чтобы при независимости всех социальных действий обеспечить для всех них единую направленность.

Можно очень четко очертить и задать границы, в которых разные общества использовали этот принцип в организации своей жизни и своего существования.

Главный и бесспорный факт, который с сожалением приходится констатировать, это то, что общество, достигшее наибольшего расцвета на базе этого принципа, разрушается и приводится к противоположному результату ходом своего собственного имманентного движения. И это требует самого тщательного анализа.

Я хотел бы к этому добавить, что, на мой взгляд, экономическое регулирование никогда не было единственным средством организации и интеграции общества. Его всегда сопровождали формы непосредственного политического регулирования, формы непосредственного руководства. Но если мы возьмем буржуазное общество, то заметим, что к XIX веку экономическое регулирование стало там преобладающим и «задавило» другие формы организации общества.

Но чем более развивалось это общество, чем более сложные системы оно порождало, тем сильнее обнаруживалось недостаточность этих форм организации. Поэтому все больше развивались формы экономического руководства в этом обществе, вне экономической организации и интеграции его единиц. Сегодняшняя Америка — яркий пример внутреннего разрушения этих форм интеграции общества. В движении хиппи это разрушение приняло отчетливо выраженный идеологический характер. По сути дела, молодежь целиком отказывается от экономической ценностной ориентации. Но то же самое происходит и среди руководителей бизнеса, которые начинают отдавать предпочтение не деньгам, а политической власти.

Сегодня в США все больше и больше внимание уделяется проблемам неэкономического регулирования и интеграции. Парсонс по этому поводу сказал, что « экономический человек в США умер, и мы живем в период зарождения много институционального человека», т. е. человека, регулирующего свою деятельность по разным параметрам.

В этом плане мы представляем собой общество не только экспериментальное, но и значительно более передовое, чем США. В нашем обществе есть масса многофункциональных образований, хотя и в очень примитивной форме. Поэтому многое из того, что ожидает Америку, у нас уже существует и достаточно проявилось, хотя и в очень деформированных, искаженных формах.

Все только что сказанное мною — намек на огромную область проблем, которые нам придется обсуждать, если мы захотим всерьез заняться проблемами социальной организации и их отношения к социальному действию. Не имея времени обсуждать их по существу и в соответствующих изображениях, я хотел, тем не менее, указать на них и на тот эмпирический материал, который нам придется анализировать.

Заканчивая на этом объявленный цикл лекций, я хочу еще раз коротко резюмировать основные положения, которые мне хотелось бы выдвинуть на обсуждение.

Я выделил проблему интегрирования социума, интегрирование тех социальных единиц, на которые он распадается и из которых он состоит. Я назвал две основные линии такого интегрирования. Одна из них — линия организации единого социального действия и, следовательно, тотализации всех частных действий. Социальное действие становится единым действием и им можно руководить. Конфликт между разными социальными действиями в этой линии исключается. Вы помните, что фашистские корпорации в Италии имели своей задачей уберечь общество от разрушения в результате классовой борьбы. Таким образом, здесь в идеологии социальная ситуация и социальные задачи были четко осознаны. Экономическая система и экономическое регулирование предстали у меня как другая, в известном смысле, противоположная линия регулирования и социальной интеграции.

Я не смог достаточно подробно обсудить все проблемы, которые здесь должны быть поставлены. Это проблемы проектирования социального действия, которое может быть интегрированным или не интегрированным, а также проблема интеграции социального действия через знание. В марксизме она получила название проблемы свободы как подчинения осознанной необходимости. Эти два вопроса было бы полезно рассмотреть дальше, ибо они существенно дополняют и видоизменяют проблемы, о которых я все время говорил. Вместе с тем, я считаю все сказанное выше, лишь первым подходом к этой исключительно интересной и важной проблематике.