Социологические проблемы и социология сегодня (стр. 7 )

Осознание невозможности подобного массового превращения привело к попыткам установить для себя какой-то приемлемый статус в рамках пролетарского существования. Идея, что класс пролетариев должен осуществить экспроприацию и взять власть над обществом в свои руки, была тоже весьма естественной, во всяком случае, в том плане, что пролетариат по своему положению в обществе и по своей идеологии был как нельзя более удобен для осуществления революции. Определенные слои пролетариата и до Маркса не раз бунтовали или выходили на баррикады, протестуя против тяжелых условий жизни. Эти выступления имели причину, но не имели цели.

Именно этот момент специально анализировался самим Марксом и в более поздних марксистских работах. Когда Маркс сформулировал свою концепцию всемирно-исторической роли пролетариата, то он прекрасно понимал и не раз это подчеркивал, что, захватывая власть и производя экспроприацию, пролетариат вместе с тем уничтожает и самого себя как класс. Другими словами, Маркс постоянно подчеркивал, что после революции не будет уже пролетариата.

В последнее время в нашей литературе об этом почему-то мало говорят и даже, наоборот, когда говорят, то почему-то в таком плане, что де осуществив революционный переворот и экспроприацию собственности, пролетариат остается пролетариатом. Это противоречит всей марксистской традиции. Это обстоятельство заставляет нас быть более точными в наших формулировках. Вряд ли можно говорить, что у пролетариата как такового есть какие-то цели, лежащие за пределами захвата власти в обществе и разрушения буржуазной системы. По сути дела у пролетариата есть только одна цель: сделать невозможным само существование пролетариата, и именно для этого он разрушает буржуазное общество. Но тогда ясно, что он сам перестает существовать на второй день после революции, если она привела к цели.

Кстати, если вы вспомните работы Маркса, то должны будете обратить внимание на то, что он много писал и говорил о совпадении интересов пролетариата с интересами всего общества, целями всего человечества. Но, какие цели есть у человечества — это вопрос очень сложный и достаточно сформулировать сам вопрос, чтобы это стало понятно.

Как только мы вышли за пределы разграничений и противопоставлений, детерминированных социальной структурой буржуазного общества, как только мы переходим к обсуждению вопроса о целях человечества, то мы сталкиваемся с целым рядом очень сложных парадоксов и проблем, которые интенсивно обсуждаются в разных неомарксистских направлениях. В общетеоретическом плане до сих пор неясно, можем ли мы говорить о целях человечества или осмысленным и оправданным является лишь разговор о целях тех или иных социальных страт, в частности, целях разных классов общества. Вполне возможно, что мы должны будем выделять и рассматривать цели развития общества, формулируемые разными теоретическими и идеологическими направлениями. Но таким образом мы вплотную подходим к вопросу: были ли это цели пролетариата, угаданные К. Марксом как идеологом, или это были цели Маркса, предложенные им пролетариату. Это, как вы понимаете, достаточно сложные вопросы. Обсуждая этот вопрос, мы должны очень четко различать: научное знание и науку, с одной стороны, и проектирование, с другой. Как бы ни обосновывались в научном плане проекты, они все равно остаются проектами и не могут быть отождествлены самими знаниями. В этом плане мы должны подходить и к работам самого Маркса: мы должны определить, в какой мере они были знанием и в какой мере проектом.

Здесь, кроме всего прочего, действует и важный теоретический принцип: для науки важно определенное целое с естественными законами своей жизни. Если же целью нашей деятельности является определенное воздействие на историю, если с этой целью мы строим определенный проект, опирающийся на знания законов прошлого развития, то тем самым, как в самом проектировании, так и в воздействии на историю, мы выходим далеко за рамки ее естественнонаучного представления. Вместе с тем, мы выходим далеко за рамки естественного течения самой истории. Любой проект включает в себя не только научное знание, но и определенную систему идеалов, а идеалы выходят далеко за пределы знания и предполагают среди прочего деятельность целеполагания.

Таким образом, ситуацию мы скорее должны охарактеризовать так: у Маркса как у идеолога и представителя определенных культурных традиций были как свои особые идеалы, так и свои особые проекты. Маркс предложил как свои идеалы, так и проекты другим людям. Его проект был научно обоснован в том смысле, в каком вообще могут быть научно обоснованными те или иные проекты. Но научная обоснованность того или иного проекта не превращает этот проект в научное знание.

Нужно специально отметить, что мы можем получать естественнонаучные знания об естественных процессах реализации проектов. Мы можем точно также получать знания о реализуемости или, наоборот, не реализуемости выдвинутых проектов, но это будет уже дополнительное или, как говорят, метазнание по отношению к нашим проектам или проекту; и оно будет совершенно объективным или, во всяком случае, должно быть таким.

Но я еще раз специально повторяю, что затронутый вопрос очень сложен и требует специального обсуждения.

Нужно иметь в виду, что я в предыдущих частях лекции все время говорил об общей естественнонаучной установке социологов и социологии. Я обсуждал вопрос, чем, т. е. какими целями обусловлена эта естественнонаучная установка в противоположность историческому идеографизму. Я говорил, что эта установка детерминирована необходимостью ассимиляции истории. Следовательно, я говорил не о тех основаниях, которые выдвигались или принимались в качестве мотивов теми или иными учеными-исследователями; я говорил об основаниях самой социологии; при этом саму социологию я рассматривал как единый способ деятельности или как особый организм. Поэтому меня нельзя упрекнуть в модернизации, ибо я просто ввожу новую точку зрения на социологов, социологию в целом, а не излагаю взгляды тех или иных социологов. Другими словами, я объясняю факторы и причины возникновения социологии в своих представлениях, понятиях и терминах.

Есть особый вопрос, в какой мере каждый из социологов мог осознавать цели и объективные основы самой социологии и принимать их в качестве своих частных целей и мотивов деятельности.

Таким образом, если вы заметили, я все время рассматриваю социологическое знание в некотором контексте практических или псевдо-практических задач и деятельностей, направленных на решение этих задач. Фактически я уже привел себя и всех собравшихся к тезису, что имеется такая группа задач, которые коротко могут быть резюмированы как задачи ассимиляции исторического процесса. Очень просто эти задачи могут быть сформулированы как желание учесть по возможности все социально-значимые последствия наших социальных действий.

Совершая какое-либо социальное действие, мы не должны попадать в положение человека, наступающего на грабли. Но если мы только формулируем такую задачу, то это между прочим уже означает, что мы набрались страшного окаянства и выступаем против установленного богом порядка, того самого порядка, о котором я говорил вначале, мы выступаем против естественного течения истории. Это означает, мы не хотим мириться с тем положением, что люди сначала действуют, а потом получают нечто такое, что не соответствует их целям. Их цели, следовательно, всегда не соответствуют тому, что они могут реально получить, и люди навсегда обречены на то, чтобы исправлять неудачные или неожиданные результаты своей деятельности. Мы выступаем против этого, и отсюда возникает задача попробовать каким-то образом ассимилировать историю. Именно из этого возникает социология. Поэтому любое социологическое знание, на мой взгляд, в конечном счете, ведет именно к этой цели.

Какого бы социолога мы ни взяли, его работы всегда призваны выполнять определенную служебную роль в нашей деятельности. Эта служебная роль состоит в том, чтобы предусматривать и учитывать социально-исторические аспекты нашей сознательной, целенаправленной деятельности. А если это так, то мы, чтобы совершить тот прорыв, о котором я все время говорил, должны учесть этот момент и рассмотреть социологические знания в их основной служебной функции, т. е. в контексте тех практических социально-исторических задач, для решения которых они формируются. Вот к чему мы приходим в ходе этих рассуждений и вот то, в чем я должен был вас убедить, если, конечно, мне повезло.

Но, поставив такую задачу, или приняв такую задачу в качестве основной социологической задачи, мы теперь должны обсудить сами возможности ее решения. Здесь начинается ряд трудных моментов, которые бы я тоже хотел обсудить с конструктивной точки зрения.

До сих пор я все время говорил об ассимиляции истории как об особой задаче. Я связывал процесс ассимиляции с деятельностью, ибо история может быть ассимилирована только в деятельности и деятельностью. Иными словами, мы должны установить определенное отношение между историческим процессом и нашей деятельностью.

Но когда я пока говорю о нашей деятельности, то имею в виду, в общем-то, неизвестно что. Завтра я собираюсь очень подробно обсуждать вопрос, что такое «наша деятельность» и «наши действия». Действия ли это индивидов, небольших групп или же действия человечества. Но пока я не обсудил всех этих очень интересных и тонких различий, речь идет об ассимиляции истории некоторой абстрактной деятельностью, речь идет об установлении соответствий между историей и абстрактной деятельностью. Это означает, что то, что мы ретроспективно считаем некоторым историческим изменением или историческим преобразованием, должно быть, во-первых, осознано, во-вторых, переформулирована как задача деятельности. Но ведь прошлая история уже осуществилась и то изменение, которое было в истории и зафиксировано нами в ретроспективном знании, не может стать целью нашей будущей деятельности. Целью нашей деятельности может стать лишь некоторое будущее изменение, т. е. некоторое историческое преобразование, которое будет продуктом или результатом будущей деятельности. Следовательно, мы должны это будущее изменение каким-то образом зафиксировать в нашем знании, на основе этого знания сформулировать задачу, а затем осуществить определенное действие, которое получит в качестве своего продукта или результата то, что мы хотели получить и характеризовали в задаче.

Все это и будет ассимиляцией истории деятельности.

Но такая постановка задачи, как вы чувствуете, предполагает выход носителя деятельности, о которой я говорю, как бы за пределы исторического процесса. Этот носитель выходит за пределы исторического процесса, и исторический процесс становится объектом его деятельности. Это означает, и пусть вас не пугает гротескная форма моего выражения, что история становится подобной столу или стулу, которыми я манипулирую. После этого мы оказываемся приведенными к ряду очень сложных и интересных вопросов.

До сих пор мы рассматривали деятельность как принадлежащую отдельным индивидам; мы полагали, что она осуществляется в определенных ситуациях, и в совокупности своей масса этих отдельных действий образует исторический процесс. Можно было бы, конечно, говорить и иначе, что исторический процесс как бы паразитировал на массе индивидуальных действий людей, на множестве актов деятельности. Но потом мы все должны перевернуть. Мы берем все тот же исторический процесс, паразитирующий на массе актов человеческой деятельности, и вводим, кроме того, некоторую инфрадеятельность или супердеятельность, деятельность некоего организма, который делает все прошлые акты человеческой деятельности и проходящую через них историю, объектом своей деятельности. Таким образом, из материала, на котором развертывается исторический процесс, деятельность как акт деятельности индивида, вышедшего за границы истории, становится тем, что охватывает исторический процесс, превращает историю в свой объект; ассимилирует его. Из материала деятельность превращается в инфрасистему, а история из инфрасистемы превращается в материал.

Выше я говорил, что цель и задача социологии состоят как раз в том, чтобы обеспечить такое превращение или, точнее, такую смену отношения между историей и деятельностью. Значит, вся эта инфрадеятельность, о которой я сейчас говорю, должна быть каким-то образом связана с социологией и социологической деятельностью. Это и будет, если хотите, деятельность социологической службы, понимаемой в самом широком смысле. Конечно, такое утверждение предполагает, что мы включаем в социологическую службу не только познавательную деятельность, но также и «эффекторную часть», т. е. практику, осуществление самого действия, производящего изменения истории.

Здесь, конечно, очень сложен и требует специального обсуждения вопрос о том, как знание связано с совокупным человеческим действием или, точнее, массой отдельных частных человеческих действий.

Наверное, можно показать, что изменения самого знания в таких условиях автоматически приводит к изменению многих частных действий. И таким образом мы можем ставить своей целью одно лишь изменение знаний, полагая, что все остальное при современной организации социума, приложится автоматически.

Возвращаясь к вопросу о социальном действии, я могу проиллюстрировать это простым примером: должна существовать комиссия по трудоустройству школьников. Трудоустройство школьников должно быть результатом не только их собственной беготни по разным предприятиям, но также и результатом целенаправленных действий по трудоустройству. Комиссия должна учитывать все возможности трудоустройства, а затем должна сознательно распределять человеческие ресурсы по возможным и допустимым местам. А если ресурсы превышают количество наличных мест, то эта же комиссия должна проектировать и планировать соответствующую систему мест.

С подобными ситуациями мы сталкиваемся, по сути дела, в любой сфере социальной жизни. Но чтобы обсудить возможности подобных ситуаций на теоретическом уровне, я должен здесь обратиться к некоторому представлению исторического процесса и к анализу возможностей социологического действия. Я должен построить некоторую специальную онтологию. Это будет онтология искусственной истории, причем, я должен буду построить эту онтологию раньше, чем я проработаю всю проблему в деталях. По сути дела, я должен ввести онтологию искусственной истории как некоторую гипотезу или модель, на основе которых я смогу развертывать все остальное. Затем, посредством циклических или челночных движений, я буду соотносить свою гипотезу с возможностями ее конструктивизации и реального эмпирического подтверждения. Я буду менять гипотезу, если у меня не будут получаться конструктивизация и реальное эмпирическое подтверждение, а изменив гипотезу, я потом все снова буду проверять и подтверждать.

Первое, что мы должны ввести на этом пути — это понятие о социуме как организме. Я буду считать, что можно моделировать социум в виде некоторой целостной системы. Это значит, я смогу представить социальную систему как набор определенных элементов и связей между ними. Кроме того, предполагается, что на этой системе я смогу задать ряд процессов, протекающих как бы через нее. Процессы я буду соотносить со структурой системы и считать, что каждый процесс каким-то образом меняет либо элементы системы, либо связи между ними, т. е. в последнем случае — меняя структуру. Я, таким образом, смогу фиксировать предполагаемые мной процессы по определенным изменениям структуры системы.

Я предполагаю также, что мы сможем разделить процессы, происходящие в этой системе на процессы функционирования и процессы развития. Процессами функционирования я буду называть такие изменения в системе, которые через какое-то, в принципе любое, количество шагов приводят систему к тому же самому состоянию, с которого все началось. Таким образом, я буду говорить о функционировании в том случае, если я смогу найти какие-то циклы изменения системы, или, другими словами, какие-то циклические процессы, начинающиеся с какого-то состояния системы и приводящие к какому-то другому, но аналогичному состоянию.

Точно также я буду говорить о процессах развития, если зафиксирую какие-то нециклические изменения системы и при этом сумею выделить механизм этих изменений, имманентный выбранной мной системе. Процесс развития я буду выделять из всех возможных изменений по признакам усложнения структуры, связанным с приобретением новых элементов, связей и функций.

В принципе понятие функционирования и развития требуют еще дальнейшего уточнения. Но чтобы начать движение, мне пока достаточно этих весьма неполных абстрактных определений, дополняемых нашими интуитивными представлениями.

Наверное, нужно еще только отметить, что понятие функционирования и развития в их полном и отчеканенном виде, также как понятие управления, проектирования и т. п. не могут быть введены и вообще невозможны вне теоретико-деятельностной онтологии. Известно, что характер и тип процесса, когда мы имеем дело с анализом систем, определяется точкой зрения исследователя. Но это значит, что у исследователя всегда должен быть набор определенных средств, с помощью которого он строит изображение системы. Любое изменение, по сути дела, соотносится с этим изменением средств. Поэтому все дело строится таким образом, что если изменение какой-то функции — ее расщепление, увеличение ее веса и т. п. — требует для своего описания введения новых средств со стороны исследователя, то тогда исходное изменение объекта всегда будет приводить к развертыванию средств исследователя и, соответственно этому, к изменению структурного изображения систем. В рефлексивном осознании в таком случае исследователь обязательно будет говорить об этом как о развитии.

Введя все эти представления, пока на очень грубом и интуитивном уровне, я затем должен буду ввести понятие социального действия. Я буду называть социальным действием такие структуры социальной деятельности, которые приводят к изменению процессов, протекающих в социальной системе или, иначе, в социальном организме. Значит, если мы имеем деятельность, которая реализует уже некоторые существующие нормы деятельности и, кроме того, включена в систему функционирования данной социальной системы, т. е. в циклические процессы, заложенные в программе жизни этой системы, то такую деятельность я не буду называть социальным действием. Это утверждение предполагает, что с рассматриваемой мной деятельности не может быть снята ни одна проекция, которая удовлетворяла бы противоположным критериям социального действия. Если же, наоборот, какие-то структуры деятельности таковы, что они приводят к изменению процессов и структуры социальной системы, то их я буду называть социальным действием.

Четвертая лекция

Отправная мысль моего прошлого сообщения состояла в том, что начиная с какого-то момента развития человеческого общества, начинает ставиться, сначала в превратной форме, а потом в осознанном и четко сформулированном виде, задача превращения истории или хода истории в искусственный процесс. Можно сказать, достижение определенных результатов исторического процесса становится целью и задачей деятельности. Если мы рассмотрим это превращение с точки зрения понятий основного и побочного результата или продукта деятельности, то сможем выразить то же самое так: люди ставят перед собой определенные частные цели и задачи, и часто они их достигают – это можно называть основным результатом их деятельности; но при этом всегда происходят другие изменения и в совокупности все то, что получается в результате их деятельности, составляет историю. Совокупность исторических явлений может рассматриваться как побочный результат деятельности людей. Но с какого-то момента появляется тенденция и установка, направленная на то, чтобы превратить эти побочные результаты в основной продукт и вместе с тем в цель нашей деятельности. Такова была основная мысль предшествующего сообщения.

Но она была сформулирована, как вы помните, предельно абстрактно. Я утверждал также, что в основании всякой социологической работы, какую бы форму и вид она не приняла, лежит именно эта идея и установка. Можно сказать, что именно эта цель и установка лежит в основании самой социологии. Я мог бы изложить специальные аргументы в обосновании этого тезиса. Но я откладываю эту аргументацию на будущее, потому что все это становится особенно отчетливым в контексте анализа задач и механизмов управления, а понятие управления мы еще не рассматривали.

Наверное, можно было сказать, что вся социологическая установка сводится к задаче управления социальными процессами. А сама задача управления есть очень точная и жесткая формулировка задачи на превращение естественного процесса в искусственный, а значит задача на овладение историей. Итак, объяснение и обоснование сформулированного выше тезиса я откладываю на будущее, до того времени, когда будет достаточно детально разобрано понятие управления. А сейчас я хочу рассмотреть другой вопрос — очень интересный, очень сложный и лежащий, как мне кажется, в основе всех других проблем социологии, которые мы будем обсуждать.

Задачу овладения историей сформулировать, в явном или неявном виде, можно. Но проблема заключается в другом: является ли социум или человеческое общество такой системой, по отношению к которой может быть поставлена, в принципе, подобная задача. Ведь вполне может быть, что человеческое общество является такой системой, в которой все это, в принципе, невозможно — это, во-первых, и, кроме того, еще не нужно — это, во-вторых. Ведь может оказаться, что решение такой задачи может привести к уничтожению человеческой личности и даже человеческой индивидуальности. Это — первый вопрос, который я хочу дальше обсуждать.

Второй вопрос непосредственно примыкает к первому. Я связал идею превращения истории в искусственный процесс с понятием социального действия. Если вы помните, в конце прошлого сообщения я коротко ввел понятие социального действия. Мне это нужно было для того, чтобы показать в дальнейшем, что социологическое знание не может рассматриваться само по себе или просто в отношении к объекту. В рамках натуралистической традиции мы могли рассуждать так: есть известный нам объект — общество или социум, этот объект имеет естественные законы развития, это значит, что мы можем сделать его объектом изучения, зафиксировать его законы и затем, после того как наше изучение окончится, пользоваться этим знанием законов. Необходимость социологии и возможность социологического знания заданы уже этой установкой.

Я рассуждаю иначе. Для меня всякое знание задано в первую очередь не своим отношением к объекту, а своим отношением к системе человеческой деятельности, то деятельности, в которой это знание будет использоваться. Другими словами, знание выступает как определенное средство в рамках деятельности. Поэтому для меня оправдать социологическое знание или социологию, это не значит просто отослать к объекту, который де существует и должен быть описан, а это значит, каждый раз поставить вопрос: в какой системе или в какой кооперации деятельности нам нужно это социологическое знание. Какую кооперацию деятельности это знание обслуживает и уже затем, исходя из ее побочной вспомогательной роли, точнее говоря служебной роли, выяснить характер самого этого знания и тип того объекта, который оно выделяет и конструирует в аморфной природе, или в материи, если употреблять это слово в его самом первом смысле. Поэтому для меня определить природу социологии и социологического знания, которое было или которое нам нужно создать, это значит вписать его в систему социального действия. Такого социального действия, для обеспечения которого социология в какой-то момент возникает и в дальнейшем развивается.

В таком случае проблема превращения истории в искусственный процесс выступает для меня как проблема особой организации социального действия и особой организации обслуживающего его знания. В этом заключена большая проблема.

На первый взгляд может показаться, что превратить историю в искусственный процесс это значит просто научиться предусматривать результаты и последствия нашего действия, имеющего исторический смысл. С этой точки зрения мы должны продолжать действовать так же, как мы действовали раньше и нужно лишь вдобавок знать, что в результате получается и может получиться. Полагают, что если мы будем знать последствия наших социальных действий, то таким образом и тем самым мы превратим историю в искусственный процесс, а действия останутся теми же самыми, какими они были раньше, в них ничего не изменится.

Мне хочется здесь подчеркнуть, что это, по-видимому, не так и подобное представление является слишком поверхностным. Превратить историю в искусственный процесс это не только знать последствия наших действий, но, кроме того, особым образом организовать нашу деятельность.

Любое знание всегда приводит к определенной форме организации действий и деятельности. Я бы даже сказал, что знания есть основной элемент организации действий. Имеем ли мы дело с новой формой кооперации той связи индивидов, — условием ее всегда является определенное знание, и без этого знания никакая операция не может быть осуществлена, даже в простейшей деятельности детей. Чтобы можно было в кооперированной деятельности по частям создавать самый простой продукт, надо иметь проект этого продукта и план распределения деятельности по участникам кооперации. Частей должно быть ровно столько, сколько нужно для создания этого продукта. Все эти средства нужны для того, чтобы не получилось так, что одних продуктов будет больше, чем нужно, а других будет недоставать и т. д. и т. п. Можно показать, что любая форма и любой вид человеческих знаний являются продуктом и результатом определенных форм кооперации. Но, с другой стороны, наличие знания определяет каждый раз, кто и что будет делать для получения определенного продукта. Поэтому, что значит превратить некоторые исторические продукты и результаты в продукты и результаты нашей целенаправленной деятельности? Это значит, не только образовать знание о том, что может получиться в ходе нашей деятельности, что нам нужно и что, наоборот, не нужно, но это означает также — и именно это надо сейчас подчеркнуть — что нужно особым образом построить саму социальную деятельность, исходя из этого знания и на базе его.

Таким образом, второй важнейшей проблемой оказывается проблема связи социального знания с новым типом действия или социальной кооперированной деятельности, которое оно должно обеспечить. Превращение истории в искусственный процесс предполагает, следовательно, не только обсуждение вопроса, а может ли такое быть в человеческом обществе, в социуме, но также — если на первый вопрос мы ответили утвердительно — план такой переорганизации социума и всей системы социальной деятельности, чтобы это стало возможным. Важно специально подчеркнуть, что постановка вопроса о такой переорганизации возможна и в том случае, если на первый вопрос мы отвечаем отрицательно.

Таким образом, мы получаем две компоненты. Один раз мы спрашиваем, допускает ли современное состояние социума преобразование истории в искусственный процесс. И на этот вопрос мы можем ответить либо утвердительно, либо отрицательно. Но, кроме того, мы можем спросить, допускает ли социум такое преобразование, которое бы превратило бы его в систему, допускающую превращение естественной истории в искусственный процесс. Другими словами, то, что не может быть достигнуто при сегодняшнем состоянии социума, может быть достигнуто при другом его состоянии, при подъеме его на следующую ступень. И тогда ответ на тот вопрос, который я поставил, превращается из исследовательской проблемы, в первом пункте, в проблему инженерно-конструктивную или социотехническую, т. е. в задачу доведения социума до таких форм, где задача овладения историей будет решаться.

Наконец, третий вопрос, который здесь возникает, вопрос о том, а какие же знания — знания вообще и социологические знания в частности — могут обеспечить превращение истории из естественного процесса в процесс, ассимилированный деятельностью, искусственный процесс. Таким образом, мы должны будем обсуждать из некоторого общего знания о том, какие же типы знаний необходимы для того, чтобы мы могли сделать историю искусственной или управляемой, если это возможно.

Вы понимаете, что мы можем сформулировать эту задачу, резко ограничив ее, считая ее осмысленной и целесообразной лишь в некоторых частях. Тогда мы должны будем определить и собрать соотношение между знаниями, обслуживающими деятельность по ассимиляции истории, и теми знаниями, которые фиксируют естественное течение истории. Центр тяжести проблемы перенесется тогда на вопрос о структуре того знания, которое необходимо здесь для того, чтобы можно было решить проблему. Это и будет вопрос о специфической природе социологического знания.

Вот в каком плане я сформулировал бы сейчас основные задачи нашего дальнейшего обсуждения.

И. Алексеев. Мне не совсем ясно, каким образом будет ставиться эта задача, если современный социум не допускает искусственного развития; удастся ли нам тогда осуществить такое преобразование социума, которое бы в дальнейшем допускало искусственное развитие. И не значит ли то, что мы сможем осуществить такое преобразование, что наш социум уже допускает искусственное развитие? Нет ли тут противоречия?

Это — резонный вопрос, но мне представляется, что во всем этом нет противоречия. Я специально подчеркивал и подчеркиваю, что часто весь исторический процесс в целом не может быть превращен в чисто искусственный процесс. Более того, по поводу самого этого вопроса, мы можем ответить, что такое превращение истории в целом либо невозможно, либо не целесообразно. Но даже если мы отвечаем, что история не может быть превращена в искусственный процесс, то это на значит, что мы не можем насильственно совершить такое преобразование над обществом, нарушая идею человеческого общества, или идею современного человеческого общества. Если такое нарушение идеи допустить, то, наверное, может будет осуществить преобразование или трансформацию общества и сделать возможной искусственную историю, пусть уже не с человеческим обществом, а с чем-то другим, причем люди будут существовать иначе, нежели они существуют сейчас.

Разница двух постановок вопроса может быть пояснена следующим образом. Социум имеет определенную структуру. Мы эту наличную структуру описали. Первый вопрос: допускает ли эта структура превращение истории в искусственный процесс. Мы можем ответить: нет, нынешняя структура не допускает такого преобразования или превращения. Но это не значит, что ни какие другие структуры на допускают такого превращения. Исходя из этого ставится второй вопрос: можем ли мы превратить другую структуру социума в такую структуру, которая будет допускать ассимиляцию истории деятельности, т. е. искусственный исторический процесс.

И. Алексеев. Я не удовлетворен разъяснениями. Если исходить лишь из того, что сейчас не целесообразно превращать историю в искусственный процесс, то тогда дальнейшее движение становится понятным, но если утверждается, что сейчас невозможно, то все дальнейшее становится непонятным, ведь сам акт целенаправленного преобразования социума, в котором по предположению не возможно целесообразное преобразование, есть противоречие в принципах. Акт такого преобразования и будет моментом в искусственной истории.

Это не правильно, ибо искусственная или ассимилированная деятельностью история не есть последовательность актов искусственного преобразования системы.

Чтобы пояснить свою точку зрения, я введу несколько очень простых понятий. В рамках системно-структурного подхода мы можем говорить о процессах, имманентно представленной нами структуре, и о процессах, не имманентных этой структуре, как бы накладываемых на нее извне. Последнее бывает обычно в тех случаях, когда исходная структура входит в качестве элемента в другую структуру, объемлющую ее, или же объединяется связями кооперации с другими структурами. С точки зрения этих различений два моих вопроса будут звучать теперь так:

1) может ли быть искусственная история имманентной для современного социума?

2) можно ли так преобразовать социум, включив его в другие более сложные системы, чтобы перевести его к такой структуре, которая будет иметь имманентную искусственную историю?

Наверное, самый простой и наглядный пример — деторождение: для одного человека это не является имманентным процессом, а для пары — мужчины и женщины — это уже имманентный процесс. Значит, один человек не может продолжить человеческий род. Но сейчас мы уже приближаемся к такому моменту, когда один из необходимых компонентов будет производиться искусственно, или — выдуманный пример — будут созданы такие склейки-гермафродиты, которые смогут продолжать свой род имманентным образом. В биологическом мире мы находим примеры таких превращений — один из них описывался в журнале «Знание сила» около года назад.

И. Алексеев. Социум — предельно широкая система и для него невозможно найти напарника.

Теперь я понял основной пункт наших расхождений. Я принципиально не согласен с твоей позицией. На мой взгляд особенность существования человеческого общества состоит в том, что в нем отдельный индивид из общества может стать самостоятельной системой, сравнимой по мощности со всем социумом. И это обстоятельство создает возможности непрерывного поглощения и ассимиляции одних систем другими. Твое замечание очень важно для меня, ибо по сути дела именно против него я и возражаю. Я стремлюсь показать, что человеческое общество имеет такую структуру, что оно допускает те преобразования, которые ты запрещаешь.

И. Алексеев. Но не означает ли тот факт, что индивид выходит из социума, вступает с ним во взаимодействие и поглощает его, что этот социум допускает искусственную историю — то самое, что ты за ним отрицаешь?

Нет, не означает, ибо сама возможность такого рефлексивного выхода, как я уже и говорил, не равносильна принципу искусственной истории. Рассматривая социум, мы должны помнить, что он выступает не только как организм, но одновременно также как машина и ка объект деятельности. Все эти три категориальных определения приложимы к социуму. Социум — такая удивительная и мистическая система, которая допускает и то, и другое, и третье, и вместе с тем соединяет их всех.

Представьте себе, что есть некоторый набор дискретных состояний, которые мы можем задать. Эти состояния — суть разные типы структур. Мы можем предполагать, что сейчас социум находится в одном из этих дискретных состояний. Положим также, что в этом состоянии он не допускает превращения истории в искусственный процесс; вместе с тем он никогда не может перейти, в силу его внутренних законов, в другое состояние, которое допускало бы искусственную историю. Но это не означает, что внутри системы социума не может сложиться и оформиться такая подсистема, которая таким образом трансформирует всю систему социума, что она перейдет в другое дискретное состояние такое, которое допускает искусственную структуру.

В основе возражений Игоря Серафимовича Алексеева лежит постулат, что если человек или человеческие организации являются элементами системы социума, то на них должны распространяться все законы существования самого социума. Более того, предполагается, что человек, как элемент этой системы, не может функционировать или действовать таким образом, чтобы это функционирование или действие не подчинялось бы законам функционирования или развития всей системы. Но такой анализ человека или отдельных человеческих организаций не правомерен, ибо человек и человеческие организации не являются просто элементами этой системы, а являются, кроме того, еще и самостоятельными системами, которые, материально находясь внутри социума, в идеальном плане объемлют и ассимилируют его. Именно этот тезис я и провожу все время и вместе с тем, предполагая возможность таких взаимоотношений между социумом и человеком, я оправдываю свой тезис и опровергаю твое возражение.