Социологические проблемы и социология сегодня (стр. 5 )

Таким образом я лишь констатирую факт кризиса идеологии и методов конкретных социальных исследований — внутреннего кризиса. У меня уже давно была позиция, как вы знаете четко выраженная, что этот кризис неизбежно должен разразиться, и как мне кажется, у меня было теоретико-методологическое объяснение того, почему он неизбежно должен быть. Но было огромное количество людей, которые так не думали, которые были единодушны в своих занятиях конкретной социологией и высоко ее оценивали. А сейчас и эти люди все чаще и чаще начинают говорить о малой продуктивности и бесперспективности конкретных социальных исследований, опять-таки, повторяю, если они берутся вне непрерывно и интенсивно разрабатываемой социологической теории. Они, таким образом, сами констатируют этот кризис. И я это отмечаю с известным удовлетворением. Но я отмечаю это как факт, а не как подтверждение моей точки зрения, ибо мне подтверждение моей точки зрения чужими мнениями не нужны.

Рывкина. Ты согласен, что этот кризис имеет под собой иные основания, нежели те, которые ты выдвигал на передний план, когда утверждал о неизбежности кризиса в конкретных социальных исследованиях?

Нет, не согласен: основаниями кризиса является именно то, что я выдвигал и на что я указывал. Другое дело, что я, имея другие средства анализа и другие онтологические представления, описывал и характеризовал кризис в других выражениях, нежели те, которыми сейчас пользуются конкретные социологи. А подлинные основания — так по-прежнему кажется мне — лежат в том самом, на что я указывал; вы понимаете, что я сейчас и не могу иначе рассуждать.

Рывкина. Ты говоришь о переносе фрагментов европейской или американской социологии к нам в страну; можешь ли ты подтвердить это ссылками на конкретные социологические исследования?

Почти все советские конкретные социальные исследования представляют собой результаты такого переноса. В качестве примера я могу назвать свое собственное исследование по социальной мобильности, как и все исследования миграции, проводимые в секторе у Заславской. Когда я говорю о переносе, то я имею в виду прежде всего перенос средств. Поэтому, когда ты заимствуешь у Сорокина или других основные понятия, то ты переносишь их расчленения и представления в наши условия и нашу среду. Когда ты в своем исследовании ставишь вопрос о «советской мобильности», то это и есть перенос фрагментов чужой науки и чужой теории в неадекватные им условия. Еницкий начинает обсуждать социальные проблемы агломерации, то это и есть перенос на нашу почву фрагментов американских социологических представлений и исследований. И других отечественных социологических исследований сегодня я не знаю.

Рывкина. Существуют ли переносы представления методов из других научных предметов? Можно ли все то, что ты говорил, распространить на переносы такого рода.

В том, что ты спросила, есть по сути дела два вопроса. Вопросы, которые мне задают, и замечания, которые делают, создают такое впечатление, будто я против переносов — из зарубежной науки в нашу или из одной науки в другую. Это — очень вульгарное представление моей точки зрения, не в этом ее смысл и значение.

Возьмем хотя бы какую-то дисциплину о регионах. Так оказывается, что эту дисциплину никто у нас не переносит и не применяет. Перевод зарубежных работ не есть еще перенос. Перенос появится только тогда, когда у нас начнутся исследования такого типа. Когда мы переводим монографии классиков социологии, то это еще не перенос чужой науки, научной деятельности на нашу почву. Перенос начинается тогда, когда Заславская, Рывкина или другие начинают повторять исследования по американскому образцу и типу, используя их социологические понятия и расчленения. Здесь главное в том, что берутся определенные системы понятий, которые используются в качестве призм, через которые глядят на окружающий нас мир. В этих случаях все проблемы и задачи формулируются относительно этих призм. Тезис, который я противопоставляю всей этой практике, очень прост: надо построить новую социологическую теорию специально для нашей страны и с учетом особенностей нашей страны со своими особыми специфическими понятиями, которые и будут теми призмами, через которые мы будем смотреть на окружающий нас мир.

Рывкина. Какими должны быть эти понятия-призмы, или, другими словами, шаблоны, которыми мы будем пользоваться в социологических теориях — абстрактными, охватывающими любую действительность как нуш, советскую, так и зарубежную, или же конкретными, приложимыми лишь либо к той, либо к другой?

Шаблоны могут быть разные. Мне хочется, чтобы были разделены две деятельности и, соответственно, две разные задачи: приложение уже готовых понятий к новым объектам и конструирование новых понятий, соответствующих новой реальности. Если мы ограничиваемся только работой первого типа, то это еще не есть подлинно научная работа и подлинно научное социологическое исследование. Создание социологии и социологических теорий предполагает работу второго типа, а вы, применяя уже готовые социологические шаблоны, проводите только работу первого типа; в этом случае вы ничего не делаете для создания или развития социологической теории. Эти работы могут быть важными в практическом плане, но они не дают ровным счетом ничего для построения или развертывания социологической теории. Если уже речь зашла о столь общих вещах, то пафос моих утверждений будет следующим: прежде чем исследовать и описывать различные социальные объекты, нужно строить понятия и вообще теорию социологии. Это значит, что работа должна быть принципиально иного типа, нежели та, которую вы проводите. Общая тактика состоит в том, чтобы получать описания нашей социальной реальности не строя понятий, не строя соответствующих идеальных объектов, одним словом — не разрабатывая социологической теории. Поэтому каждый из вас в отдельности и все вы вместе тратите миллионы на совершенно бессмысленное описание и не вкладываете рубля в то, чтобы действительно строить и развивать социологическую теорию. Именно в этом состоял пафос моего доклада в вашем институте несколько лет назад и в этом же был пафос моей статьи в «Литературной газете». Смысл, как видите, здесь очень простой, все остальное — это уже про другое. Если же поднимается вопрос, как строить социологическую теорию, то его нужно прежде всего выделить как особый вопрос и обсуждать специально. Социологическую науку нужно строить так, как этого требует методология.

Рывкина. Как мне кажется, имеется известное противоречие в утверждении, что, с одной стороны, в социологической теории должна отражаться специфика нашего общества, которая имеет свои проблемы и задачи, отличные от проблем и задач другого общества, а с другой стороны, эта теория должна быть глобальной и всеобщей...

В этом нет никаких противоречий. Ведь я говорю о предмете, а не об объекте. Речь идет не том, чтобы построить социологический предмет, отображающий специфику социального устройства нашего общества. Объектом социологической теории является социум или определенные социальные системы; они не зависят от того, где и как их изучают. Но зато предмет как выражение определенной научной организации существенно зависит от того, в какой стране он строится. Мы должны помнить, что теоретические представления о каком-либо объекте непрерывно изменяются в силу того, что меняется общественная практика, или же в силу того, что происходит имманентное изменение самой теории. Все эти изменения не связаны с изменениями объекта как такового. Но то же самое и для социологической теории: она будет меняться с изменением социальной практики в каждом обществе.

Анисимов. Мне хотелось бы знать, почему не было управления объясняется ли это отсутствием соответствующей доктрины в марксизме или же реальная жизнь не ставила таких проблем?

Я стремился показать, что таких проблем не ставила реальная жизнь. Доктрина такая как раз могла быть, но она не развивалась из-за того, что общество не нуждалось в ней. Кстати, если бы наши теоретики и планирующие органы думали вперед, то они могли бы осуществлять строительство с учетом будущих задач управления. Тогда мы были бы избавлены от того, чтобы сейчас начинать все заново. Таким образом, доктрина могла быть, но она реально не действовала — может быть из-за общего пренебрежения теорией, а что касается практики, то нетрудно было сводить концы с концами путем изолированных действий, декретов разного рода и т. п.

Рывкина. Но ведь Ленин говорил о том, что мы перейдем к планированию всерьез, в глобальном масштабе, когда мы ликвидируем многоукладность в нашем хозяйстве социальной структуры. Значит, этот момент уже учитывался.

Необходимо различать планирование и управление.

Планирование не обязательно является моментом и элементом управления. Оно может быть элементом управления, если оно в него включено, но тогда это будет планирование в системе управления, т. е. нечто принципиально иное, нежели просто планирование.

Зайцев. Существуют ли сейчас попытки построения общих социологических теорий за рубежом и как Вы к ним относитесь?

Широко распространено мнение, что наиболее интересные попытки построения общей социологической теории делает сейчас Т. Парсонс. Если брать более широкие временные рамки, то, наверное, нужно было бы назвать Макса Вебера и Сорокина. Мертон и другие социологи его калибра не ставят перед собой задачу построения общей социологической теории. Интересные опыты, имеющие прямое отношение к нашей теме, имеются в так называемой «философии истории». Весьма интересная попытка определения некоторых универсальных характеристик социальной системы принадлежат К. Попперу.

Если же подходить к этому вопросу принципиально, то я должен сказать, что вообще не уверен в том, что может существовать общая социологическая теория. Мне представляется, что может быть много социологических теорий, описывающих тот или иной тип социальной действительности. А единственное, что может объединить и объединять их в одно целое — это специальная социологическая методология. По сути дела, вопрос Зайцева касается структуры социологии, а этот вопрос, как мне кажется, не может решаться сегодня на уровне ограничения одной лишь теорией и даже наукой; в него необходимо, как мне кажется, должна быть включена сфера социальной практики или социотехники. Если же ограничиться рамками социологического мышления, то все равно речь должна идти не о науке в традиционном смысле этого слова, а о методологии. Другими словами, к этому вопросу мы должны подходить не с точки зрения традиционных канонов, скажем, такого типа как общая физическая теория. Мне кажется, здесь мы сталкиваемся с вопросом о специфике социологического знания и форм его организации. Грубо я бы сказал, что это не будет единая система, а будет система систем, причем принципы организации системы иные, нежели принципы организации каждой из частных систем. Поэтому, мне кажется, что не нужно делать попыток построения единой или общей социологической теории, а нужно сделать попытку определить общие принципы организации знаний, с учетом их практических и инженерных приложений. Но это опять-таки вопрос, который мне хотелось бы обсуждать более подробно в дальнейшем.

Зайцев. Какое место занимает по отношению к социологии исторический материализм? Имеет ли он по отношению к социологии какие-либо методологические функции?

Я убежден в том, что принципы исторического материализма имеют большое методологическое значение по отношению к социологии. Можно даже сказать, что истмат образует основание социологической методологии. Этим, как мне кажется, задается правильное определение места истмата и устраняются все попытки трактовать его как социологическую теорию. Здесь в полной мере действует та анекдотическая история, которую рассказывал в октябре 1963 г. . В г. Свердловск из Эстонии было отправлено несколько цистерн денатурата. Через несколько месяцев они вернулись назад в Эстонию по рекламации, подписанной свердловским областным отделением милиции: «Возвращаем обратно, поскольку к питью не пригоден». Мне кажется, что если мы будем трактовать истмат как социологическую теорию, то в конце концов вынуждены будем написать подобную же рекламацию. Но это будет также не справедливо по отношению к истмату как и рекламация свердловского областного отделения милиции относительно денатурата.

Вернемся к основной теме. Выше я сказал, что компромиссным решением, на базе которого было допущено официальное существование социологии, было ограничение области ее интересов областью так называемых конкретных фактов. Два момента мне хотелось бы здесь подчеркнуть.

1. Конкретные социальные исследования вводились в нашей стране в условиях их глубокого внутреннего кризиса в США и в Польше. В Польше это проявилось в форме резкого ограничения и даже разрушения тех надежд, которые возлагались на конкретные социальные исследования. В США в это же время началась очень резкая и признаваемая многими справедливой критика конкретных социальных исследований в плане сопоставления их в действительности с исторической действительностью. При этом концепции, лежащие в основании конкретных социальных исследований, сопоставлялись с теоретическими концепциями европейской социологии. С 50-летним опозданием на щит были подняты Макс Вебер и Карл Мангейм. Можно даже сказать, что конкретные социальные исследования оказались вне основного направления развития мировой социологии. И это вдруг обнаружилось со всей резкостью и очевидностью. В периодике стало появляться все больше не просто критических, а именно пренебрежительных статей, касающихся классических работ конкретно-социологического направления.

2. Кроме того, получилось так — и это, на мой взгляд было естественным и неизбежным результатом — что наши конкретные социальные исследования стали все больше и больше сводиться к чистой статистике, по сути дела, к той самой земской статистике, которая была хорошо развита в России до революции и была затем уничтожена с появлением всеохватывающей системы ЦСУ. В результате у нас просто не стало подлинной статистики, описывающей реальные процессы, а осталась лишь статистика нормативных предписаний. Система статистических данных превратилась в форму откровенного самообмана, когда желаемое постоянно выдавалось за действительность. Вся система ЦСУ была построена так, что она не давала и не могла дать никаких реальных и конкретных сведений о том, что происходило в стране. Поэтому наши советские социологи получили возможность некоторое время спекулировать на том, что они, благодаря своим опросам, благодаря методам конкретных социальных исследований, представляют подлинные статистические данные, те самые, которых так не хватает нашим директивным и руководящим органам. Это служило оправданием для существования самой социологии. Однако, ущерб от этой работы куда больше был, чем выигрыш. Социология была, по сути дела, сведена к статистике и этот план был зафиксирован даже в идеологии. Характерно в этом плане, что сейчас в информационных бюллетенях Социологических Ассоциаций вы найдете массу статистических работ, которые выдаются за работы по социологии. Эта точка зрения распространяется и на историю: многие работы по статистике, выполненные в нашей стране в 20-е годы трактуются как источники и основания развития советской социологии.

Таким образом, введение системы конкретных социальных исследований или, точнее, социальных обследований в нашей стране было, мягко говоря, не своевременным: мы вводили у себя то, от чего в других странах в это время усиленно отказывались как от неэффективного и не оправдывающего себя.

Есть еще один момент, который я хотел бы специально отметить; он имеет также и самостоятельное значение. Даже если мы будем пытаться внедрять в нашей стране методы и результаты зарубежной социологии, то мы должны очень четко и хорошо представлять себе состояние зарубежной социологии на современном этапе; мы должны знать в деталях, что представляет собой современная зарубежная социология. У меня есть подозрение, что наше сегодняшнее представление о зарубежной социологии носит, я бы сказал, туристский характер. Дело происходит следующим образом: поехал кто-то, скажем, в Польшу, Англию или США, встретился там случайно с какими-нибудь деятелями, поговорил с ними, был очарован любезностью и обходительностью, вернулся назад и стал всячески пропагандировать этого деятеля как корифея и классика мировой социологии. Какое место занимает этот деятель в истории социологии или в социологической работе в данной стране, определить невозможно, ибо представления об основных и ведущих школах и направлениях в социологии нет. Но пока что советская читающая публика узнает, что есть такой-то американский или английский, или польский социолог. Проходит несколько лет прежде чем выясняется, что это деятель не имеет ровно никакого веса и значения, что он вообще не социолог, а социальный публицист. Поехал другой советский функционер, заметил еще каких-то деятелей, о них рассказал. Так, путем туристических поездок и случайных личных встреч мы «проходим» зарубежную социологию. Создается удивительное мозаичное, фрагментарное представление о социологических направлениях, школах, людях и работах. Подлинного исторического и структурного анализа современной социологии у нас нет. Поэтому как-то объективно оценивать положение зарубежной социологии мы не можем. Лишь в самое последнее время московские социологи стали знакомиться с социологическими учебниками, читать энциклопедические справочники, познакомились с многотомным изданием ЮНЕСКО по социологии. Но все это еще не сказалось. И сегодня фрагментарность, осколочность наших знаний приводит к крайним диспропорциям в наших представлениях о социологии за рубежом.

Все это я говорил для того, чтобы сделать один предельно банальный вывод. Мы находимся в очень сложной ситуации, в ситуации, заставляющей нас определять собственную стратегию поведения и деятельности, стратегию своей работы. Мы должны четко определить свои цели и задачи. По-видимому, в самом общем и кратком виде они могут быть охарактеризованы так: мы хотим, чтобы у нас, в Советском Союзе была своя социология, социология, как некоторая служба социальная и как некоторая наука. Вот, наверное, и все, что мы можем сейчас сказать совершенно определенно.

Второе. Мы имеем перед собой и можем анализировать опыт зарубежной социологии. Конечно, этот опыт должен быть предельно использован. Но вряд ли его можно использовать как норму, как канон нашей собственной работы. Скорее его нужно использовать как материал, от которого мы должны оттолкнуться и по сравнению с этим опытом мы должны пойти далеко вперед. Во всяком случае мы должны понять свое бесспорное преимущество, то, что мы свободны по отношению к европейской и американской традиции, мы свободны в своей работе. Мы должны понять, что эта свобода — огромное преимущество, а вместе с тем объективное и субъективное условие для того, чтобы мы могли пойти дальше, чтобы мы могли сделать новый вклад в мировую социологию. Я воспользуюсь аналогией, чтобы пояснить эту мысль. Если вы имеете хорошо развитую индустрию, то вам всегда жаль выбросить уже накопленное добро и осуществить кардинальную реконструкцию. Если же какие-то внешние обстоятельства уничтожают это добро, как это, например, произошло в промышленности Германии во время войны, то вы получаете возможность создать все заново, на новых основаниях, более компактно и более интересно. Именно в таком положении мы сейчас и находимся в области социологии, именно потому, что мы не связаны с европейской или американской традицией, что у нас нет добра, которое нам жалко выбросить, и вместе с тем все это мы можем иметь в качестве материала, который мы сможем использовать в своем развитии. Короче говоря, у нас должен быть значительно более слабый внутренний тюремщик. Именно поэтому мы должны так внимательно отнестись к определению стратегии наших действий. Понимая и зная, что мы хотим создать советскую социологию, мы должны теперь определить стратегию и планы нашей работы. Мы все время должны помнить при этом о нашей свободе.

Когда я говорю, что мы свободны в отношении социологических традиций Запада, то это отнюдь не означает, что мы свободны от реальных ситуаций и возможных реальных задач социологии. Это не значит, что мы свободны делать глупости и идти неизвестно куда. Наоборот. Мы должны очень четко определить ту ситуацию, которая задает лицо той социологии, которую мы будем строить. Спрашивается, из чего мы при этом должны исходить.

На этом я хотел бы закончить вторую лекцию. По сути дела закончена первая часть моих лекций, ибо я хотел обрисовать ту ситуацию, в которой мы сейчас живем и в которой мы должны действовать. А это нужно было мне для того, чтобы поставить тот вопрос, который был сейчас сформулирован, и начать затем обсуждение его, двигаясь теперь более систематически. Здесь нужно будет определить, из чего мы должны исходить, каких мировоззренческих и методологических принципов мы можем и должны придерживаться при создании научных предметов социологии. В обсуждении этих вопросов и будет состоять цель моих дальнейших сообщений.

Афиногенов. Что нужно было бы использовать в этой работе из социологического наследия российской социал-демократии?

Прежде всего я хотел бы отметить исключительно интересные ранние работы Ленина. Он всегда бы очень конкретным экономистом и политиком. «Развитие капитализма в России» и ряд других работ того же периода — я их уже выше называл — интереснейшие образцы конкретного социально-политического анализа страны. Бесспорно, этот анализ нужно считать социологическим в широком смысле слова. Нужно только учитывать, что этот анализ проводился для решения строго определенных задач, в первую очередь, политических. К этим работам требуется настоящий подход. Необходимо тщательнейшим и детальнейшим образом выявить методы рассуждения Ленина, методы его анализа. На мой взгляд, оценка классовой ситуации в этих работах, анализ соотношений экономики, политики и идеологии, являются непревзойденными. Но в нашей литературе еще не было настоящего разбора этих работ, не было попыток выявить и проанализировать ленинский метод. Более поздние работы Ленина представляют не меньший интерес как образцы политического анализа и политических решений в условиях подготовки и осуществления революционного захвата власти партией и классами. С этой точки зрения их должны изучать политологи, в частности американские и европейские. Для нас, в условиях относительно стабилизировавшейся системы социализма, это уже не так интересно как, например, для современных политических деятелей Азии, Африки и Южной Америки. Во всяком случае из всех его статей мы вряд ли можем извлечь очень много в плане и для целей построения общей социологии, в плане выработки общего взгляда на мир и происходящих в нем социальных процессов. Здесь нужна, очевидно, более широкая историческая точка зрения и в этом плане большое значение имеет, конечно, Маркс. Наконец, есть еще особая группа вопросов, касающаяся соотнесения общих социологических взглядов с частно-социологическими, выросшими из политэкономических представлений и воззрений. В этом плане, конечно, тоже нужно специально анализировать работы Ленина, но теперь в этом, более узком контексте: экономика и социология. Так бы я ответил на твой вопрос.

Нельзя также забывать, что построение в стране социологии и вообще социологической службы есть цель и задача прежде всего культурная, если хотите социальная, но не политическая. Все это культурная работа и трактовать ее как политическую неверно принципиально. Естественно, что эта работа вообще не может сравниться с работой создания партии. Надо также помнить, что интеллигенция, работающая в области культуры, не производства и распространения, не занимается и не может заниматься собственно политикой. Политическая деятельность не есть задача интеллигенции. Интеллигенция обязана работать в области культуры. В этом ее долг и назначение. Отдельные интеллигенты могут заниматься политикой, но это не является профессиональным долгом их и их профессиональной функцией. В этом плане судьба отдельного человека резко отличается от судьбы страны. Каждый человек не является просто местом, это — микромир с массой разнообразных отношений. Как человек, интеллигент точно так же не может стоять вне политики. Политика или политическая деятельность есть один из необходимых аспектов человеческого существования. Как интеллигент каждый человек может встать вне политики, но он не может стоять вне политики как человек. Но это включение происходит независимо и вопреки его функции интеллигента. Здесь начинаются достаточно сложные проблемы. Если мы будем смотреть на все это в историческом плане, то заметим, в частности, что переизбыток интеллигенции, как это было, скажем, во Франции к концу ХVIII столетия или в России к концу ХIХ столетия, приводит к тому, что значительная часть интеллигенции (по образованию и воспитанию) устремятся в сферу политики и политической деятельности. Если имеется сильное внешнее давление, то эти массы интеллигенции достаточно спаяны как это показывает истории русской революционной интеллигенции в конце ХIХ столетия. Но как только внешнее давление прекращается и интеллигенция захватывает власть так сразу же начинаются разнообразные коллизии и дезорганизация именно потому, что эти люди являются и остаются интеллигентами, а не просто партийными функционерами. Они не могут изменить свою сущность интеллигента, продолжают вырабатывать различные идеологические точки зрения, встают на разные позиции, начинают создавать фракции и таким образом нарушают идею самой партии как организации. В условиях однопартийной системы это неизбежно должно привести к разрушению самого партийного механизма, поэтому закономерный и необходимый ход истории состоит в том, что их просто уничтожают. В этом есть своя глубокая закономерность и необходимость: занимаясь политикой интеллигенты продолжают жить по нормам интеллигентской жизни, а это не совместимо с функционированием партии, захватившей власть. Поэтому партийных интеллигентов уничтожают.

Это все — фрагментарные реплики, которые я делаю для того, чтобы показать и пояснить сложность самой проблемы, а отнюдь не для того, чтобы дать какое-то решение ее. Но один вывод бесспорен: формы организации социологии являются принципиально иными, нежели формы организации партии, деятельность по созданию социологии есть чисто культурная деятельность, а отнюдь не политическая. Тут и там действуют совершенно разные законы. Если в партии основными нормами являются консолидация и интеграция людей и мнений, то в науке, наоборот, различие и столкновение мнений является необходимым условием ее нормального функционирования и развития. И эти моменты, естественно, должны быть отражены в организационных формах.

Рывкина. Насколько я понимаю вчерашняя дискуссия не имеет смысла, ибо было сказано сегодня, что зарубежная социология будет использоваться нами в качестве материала. Я хотела бы узнать, что значит использовать западную социологию как материал.

Вчерашняя дискуссия, на мой взгляд, имеет смысл и не просто как всякая дискуссия имеет свой смысл, а именно в контексте наших споров, продолжающихся и сегодня. Свидетельством этого может служить твой вопрос. Использовать нечто как материал это значит прежде всего использовать как опыт отрицательный, т. е. на задающий норм и канонов, а задающий в лучшем случае проблематику, это, следовательно то, что проблематизируется. Кроме того, что дает возможность извлекать маленькие фрагменты операций и процедур исследовательской работы. Это означает, что не могут быть взяты в своей основной функции понятийные системы, не могут быть взяты методы и методические описания в целом, не могут быть взяты способы обработки эмпирического материала вплоть до техники измерительных процедур даже.

Рывкина. Считаешь ли ты, что целесообразно экстериоризировать онтологию зарубежных социологических концепций, нужно ли показывать их недостаточность и вместе с тем достраивать их до новых более развитых онтологий.

Сам вопрос, как мне кажется, построен на нескольких смешениях. Конечно, все зарубежные социологические концепции надо проанализировать, но эта задача истории социологии. Взять все социологические концепции в историческом плане это вместе с тем означает, что нельзя использовать их онтологию в качестве строительного кирпича для построения своей собственной конструктивной социологической системы. История социологии описывает то, что было, почему было таким, а не другим. История показывает, как они социологические концепции, взятые именно как исторически преходящие знания, относятся к другим социологическим концепциям.

Но ты, кроме того, задаешь еще второй вопрос: как строится научная онтология. Он требует специального обсуждения.

Но ты задаешь и третий вопрос, указывая на то, в частности, что существует много разных онтологических представлений одного и того же объекта, скажем, города. Но я бы тебе возразил, что таких онтологических представлений просто нет, ни одного. Поэтому я не могу всерьез отнестись к твоим утверждениям, что накоплено много разных онтологических представлений города.

За всеми твоими вопросами стоит все та же позиция, которую я не понимаю. Ты исходишь из понятий, накопленных зарубежной социологией. Благодаря этим понятиям ты видишь в нашем социальном материале те процессы и явления, которые фиксированы в этих понятиях, но которых, на мой взгляд, нет в нашей социальной реальности. Твоя работа вполне возможна, но она, на мой взгляд, не имеет смысла.

Таким образом, я не рассматриваю их мнения как подтверждение моей точки зрения. Я знал, что так произойдет и раньше, а сейчас я констатирую эту смену взглядов лишь как факт. Ты справедливо заметила, что Макс Вебер в своих социологических исследованиях опирался на многовековую европейскую традицию. Одним из мыслителей, которые заложили основание для его воззрения, был Маркс, а Маркс, в свою очередь, опирался на Смита и Рикардо. Кроме того, Вебер ассимилировал и использовал всю линию Брентано и Бем-Баверка, он бесспорно учитывал результаты Кеймса, он опирался на всю «понимающую психологию» Дельтея и др. Таким образом, здесь существуют многочисленные и далеко идущие традиции. Поэтому думать, что американские социологи сделали свою социологию за 50 или 70 лет или что Макс Вебер сделал социологию за 20 лет, наивно и неправильно. Я, таким образом, признаю, что можно работать используя уже существующие понятия и представления и в конце концов, путем многочисленных и сложных трансформаций, через многие годы это приведет к вполне приемлемой концепции. Но этот путь, на мой взгляд, сегодня уже мало продуктивен и поэтому вряд ли стоит на него вставать. Есть другой путь — методологического проектирования предметов науки, методологического проектирования их онтологии и опосредованного этим методологического управления развитием разных наук, в том числе и развитием социологии. На этом пути основными средствами построения онтологии оказываются уже не смыслы, накопленные в социологии, которые мы должны схематизировать, а некоторые значительно более общие представления онтологии, накопленные в философии. Кстати, не случайно на это указывал в 1962 г. О. Генисаретский. Он сравнивал социологическую концепцию Парсонса с тем социальным содержанием, которое накоплено сегодня в философии и показывал исключительную бедность первого в сравнении со вторым. Я согласен с этим положением Генисаретского и думаю, что философия истории, в частности, дает для социологии куда более богатое содержание и более богатый материал, нежели конкретные социологические исследования. В этом плане работы Л. Мамфорта, которые развивались вне собственно социологической традиции, дают для социологии больше, чем работы всех конкретных социологов вместе взятых. И, наверное, то же самое можно сказать о работе Макса Вебера о городе, которая является по сути своей исторической, а никак не конкретно социологической. Резюмируя я бы сказал, что все результаты конкретной социологии не сравнимы с тем содержанием, которое зафиксировано помимо нее. Это не значит, что я совершенно отрицаю значение конкретных социальных исследований. Их опыт тоже очень важен для нас, но не в плане накопленного содержания, а совсем в других аспектах.

Таким образом, мы должны резюмировать, что в современных и прошлых социологических исследованиях, по сути дела, нет онтологии. И поэтому мы их не получим, схематизируя смысл социологических концепций и социологических исследований. Скорее, материал для схематизации, причем — весьма продуктивный материал, можно найти в философских, исторических, архитектурных и всяких других исследованиях такого рода. Если же говорить о собственно социологии, то на первое место должны быть поставлены социологические работы, развивавшиеся отнюдь не в традиции конкретных исследований, а наоборот, в традиции философии и общей истории. И все это должно быть использовано не в качестве понятийной и онтологической схемы, а в качестве эмпирического материала. Но этот вывод определяет совершенно особую стратегию нашей социологической работы.

Третья лекция

В этой третьей лекции я буду обсуждать несколько разных вопросов, сильно отличающихся друг от друга, но все они, несмотря на свою разнородность, нужны мне для задания основной смысловой структуры и формулировки основных идей. По мере возможности я постараюсь отмечать каждую смысловую часть и буду следить за соблюдением основных рубрик.

1. С самого начала я сформулировал, а потом несколько раз повторял основную задачу моих сообщений; основная формулировка задачи будет звучать так: основной целью нашей социологической работы должно быть построение самой социологии или, точнее, специальной социологической службы и социологической теории. Рассматривая основные положения моих предшествующих лекций ретроспективно, я хочу специально подчеркнуть, что такая формулировка наших целей и задач является по меньшей мере весьма рискованной. Фактически, ни один социолог не ставит и не формулирует свои задачи таким образом. Обычно социолог говорит о том, что ему нужно получить то или иное социологическое знание, что ему нужно описать те или иные социальные объекты и явления, но он никогда не говорит, что ему нужно построить социологию. Может быть это объясняется тем, что подавляющее большинство или даже все социологи рассматривают социологию как уже существующую, а себя, соответственно этому — принадлежащим к ней; не знаю, как ставил и формулировал свои задачи создатель социологии — Огюст Кант.

Когда цель и задача работы формулируются как построение социологической службы и социологической теории, то это предполагает, во-первых, специфически-методологический подход ко всем проблемам, известную «методологическую испорченность», а во-вторых, искусственный подход ко всем явлениям нашей духовной и вообще социальной жизни.

Когда социолог говорит, что его задача состоит в том, чтобы получить то или иное социологическое знание, проанализировать тот или иной социальный объект, то за этим всегда стоит неявное предположение, что, вместе с получением этого знания, будет меняться в большей или меньшей степени сама социологическая наука или даже сама социологическая служба. Но этого социолог не говорит. Он всегда так формулирует свою задачу, что на передний план выдвигается именно получение знания, а не изменение социологической науки, социологической службы или социологической деятельности. Социолог называет своей целью получение того или иного знания, а социологическая наука или социологическая деятельность при этом меняются сами; это значит, что их изменение является результатом и продуктом естественного процесса, а по отношению к деятельности социолога или социологов оно может рассматриваться в лучшем случае как побочный продукт, как побочный продукт деятельности, направленный на другое — анализ и описание какого-либо социального объекта или явления. Являясь побочным продуктом целенаправленной деятельности социолога, изменение социологической теории или социологической службы никогда не выступает в качестве цели целенаправленной и сознательной деятельности социологов. Целенаправленно социолог получает знания, а наука при этом меняется сама.