Земная печаль (стр. 10 )

— Знаешь, вотъ, я тебѣ что хочу сказать…

Лиза заволновалась, и не сразу находила слова.

— Этотъ Коссовичъ, ну, куда мы нынче съ папой ѣздили… Онъ мнѣ предложенiе сдѣлалъ.

— Неужели правда? Вотъ хорошо-то!

— Нѣтъ, правда. Мы въ оранжереѣ съ нимъ сидѣли, онъ сначала разговаривалъ просто, а потомъ вдругъ взялъ меня за руку, сталъ руку цѣловать, и спрашиваетъ, могу ли я за него выйти. Такъ, знаешь, совсѣмъ неожиданно. И теперь я не знаю, что ему отвѣчать.

Она обняла Машу, онѣ засмѣялись, и у обѣихъ смѣхъ мѣшался со слезами; нельзя было разобрать, рады онѣ случившемуся, или, напротивъ, очень огорчены.

— Что жъ, онъ вамъ нравится, Лизочка? — прошептала, наконецъ, Маша.

— Очень, — тоже шопотомъ отвѣтила Лиза.

— Значитъ, и выходите.

— А еще что папа съ мамой скажутъ?

Маша тихо засмѣялась.

— Я-то какъ къ Андрюшѣ шла, ни у кого не спрашивалась. Ну, да понятно, ваше дѣло господское.

VI

Разумѣется, Пелагею освѣдомили о дѣлахъ и занятiяхъ Пермякова такъ называемые добрые люди. Была на деревнѣ баба, называвшаяся Капля. Эта Капля сама питала къ Пермякову нѣжность и никакъ не могла допустить, чтобы какая-то Машка

// 161

вдругъ оказалась фавориткой. Въ грубыхъ, анонимныхъ письмахъ она изложила Пелагеѣ, гдѣ опасность. Пелагея взвыла и отправила посланiе, котораго Маша не могла показать Лизѣ.

Маша была права, говоря, что Пермяковъ безучастенъ къ женѣ. Дѣйствительно, ни это письмо, ни слѣдующiя, полныя еще большей горшей брани, не произвели на него дѣйствiя. Онъ строгалъ себѣ въ инструментальномъ сараѣ, въ курткѣ, безъ фуражки, когда Маша вбѣжала взволнованная, показала вновь полученныя каракули съ руганью и угрозами прiѣхать, выцарапать зенки. Докуривъ папироску (теперь нерѣдко курилъ онъ папиросы Николая Степаныча, при посредствѣ Маши) — Пермяковъ сказалъ:

— Зря марки тратитъ.

— Марки, марки, а какъ если прiѣдетъ?

Пермяковъ продолжалъ строгать. Въ сарайчикѣ было темновато, онъ освѣщался лишь полурастворенной дверью; серебряная капель падала съ крыши. Пахло стружками и крѣпкой настойкой березовыхъ дровъ и осиновыхъ макушъ, сваленныхъ невдалекѣ. Блѣдное солнце стояло на небѣ; оно сiяло сквозь легкую пелену облачковъ.

— Прiѣдетъ, такъ уйму.

Въ томъ, какъ онъ курилъ, какъ строгалъ, отбрасывалъ ногой стружки, было непобѣдимое равнодушiе и какъ бы спокойствiе. Точно отъ всего онъ могъ отдѣлаться однимъ движенiемъ руки.

Впрочемъ, Пермяковъ и вообще мало вѣрилъ, чтобы Пелагея прiѣхала. Онъ считалъ, что это однѣ угрозы.

И однако, ошибся. Хмурымъ февральскимъ утромъ, никого не предупредивъ и нанявъ на станцiи лошадь, Пелагея явилась. Для бабъ въ усадьбѣ, и въ Кочкахъ, для той же Капли это событiе было весьма занятно — обѣщало любопытнѣйшiя развлеченiя. «Она ее проучитъ. Покажетъ, какъ съ чужимъ мужемъ путаться!» говорили доброжелатели. И съ нетерпѣнiемъ ждали, какъ именно Пелагея вцѣпится Машѣ въ волосенки. Ихъ ожиданiя, впрочемъ, въ большой мѣрѣ не исполнились. Конечно, Пелагея рыдала, выла, называла мужа самыми энергическими словами; какъ женщина истерическая и слабая, то требовала, чтобы онъ задушилъ ее, то — чтобы легъ съ ней спать; то поры-

// 162

валась, — но все на словахъ — утопить Машу въ проруби. Она наполняла усадьбу воплями и полоумiемъ.

Маша держалась почти безвыходно въ большомъ домѣ. У нея стали дрожать руки, она поблѣднѣла, и лишилась сна. Ей казалось, что соперница ее зарѣжетъ или обольетъ кислотой; тяжело было и то, что общественное мнѣнiе, — женщины, стояли за Пелагею и сочувствовали ей. Маша же должна была сдерживаться, быть готовой къ разнымъ уколамъ и намекамъ; она чувствовала себя униженной и ложась спать, неизмѣнно плакала.

Разъ, когда Пелагея очень ужъ доняла Пермякова, онъ вдругъ всталъ, задрожалъ, схватилъ ее за плечо желѣзной своей рукой и какъ полѣно швырнулъ объ полъ. Губы его тряслись. Онъ побѣлѣлъ.

— Убью, — сказалъ онъ сдавленно. — Перестань, Полька.

Пелагея взглянула ему въ лицо, такъ ужасно исказившееся, и вдругъ поняла, что, дѣйствительно, она ему совсѣмъ чужая и немилая. Отчаянiе помутило ее; она стала кататься по полу.

— И бей, бей, дьяволъ, выпилъ мою душу, иродъ окаянный! Окаянная твоя душа, проклятая, убей!

Съ ней сдѣлался припадокъ; она забилась въ корчахъ, и пѣна показалась на губахъ. Пермяковъ вышелъ. Ее привели въ чувство, но припадокъ былъ такъ силенъ, что пришлось обратиться къ Варварѣ Михайловнѣ: въ деревнѣ барыня — всегда врачъ.

Варвара Михайловна уже знала, что Пелагея явилась не зря, и ее это безпокоило. Но сейчасъ, когда та валялась безъ чувствъ, когда приходилось ее отпаивать и приводить въ себя, а въ дальнѣйшемъ ожидались новыя осложненiя, Варвара Михайловна рѣшила принять мѣры. Къ нимъ постоянно ѣздилъ теперь Коссовичъ въ качествѣ жениха; грубые скандалы менѣе всего были умѣстны. И со свойственной ей категоричностью, Варвара Михайловна потребовала, чтобы Пелагея тотчасъ уѣзжала и, если желаетъ, можетъ взять своего голубчика. Насчетъ послѣдняго воспротивился Николай Степанычъ.

— Пермяковъ… мнѣ нуженъ, — сказалъ онъ. — Зачѣмъ его отпускать… Онъ мнѣ нуженъ по хозяйству.

— По хозяйству онъ полезенъ, но это распущенный человѣкъ. Я полагаю, что онъ намъ вообще не ко двору.

// 163

— Лѣтомъ жнею починить… въ молотилкѣ что-нибудь не тово… нѣтъ, безъ него неудобно.

Варвара Михайловна не настаивала; но за выселенiе Пелагеи взялась столь рѣшительно, что въ два дня все было кончено. Эти послѣднiе дни Пелагея ходила слабая, блѣдная, съ болѣзненно-перекошеннымъ лицомъ; теперь она не бунтовала и даже не плакала. Но въ ея большихъ глазахъ, нѣкогда красивыхъ, свѣтло-сѣрыхъ, гнѣздилась какая-то мысль — точно у ребенка или безумца. Она все примѣрялась; глядя на нее, можно было подумать, что она способна безцѣльно что-нибудь сжечь или кого-нибудь убить. Въ послѣднiй день уходила въ деревню, шепталась съ Каплей[4] и принесла нѣкую скляночку. Поджидала въ уединенныхъ мѣстахъ Машу, съ неопредѣленной, какъ бы плавающей улыбкой. Однако, не дождалась. Тогда, вечеромъ, прошмыгнула въ чуланъ, гдѣ стояли Машины вещи, взломала укладку и съ наслажденiемъ, съ фосфорическимъ блескомъ въ глазахъ облила всѣ ея жакеты, саки, юбки. Потомъ аккуратно заперла; на другой день, дѣйствительно, уѣхала.

Маша такъ ужъ была разстроена, что месть не произвела на нее впечатлѣнiя. То, что касалось ея и Пермякова, слишкомъ стало общимъ достоянiемъ. Она нисколько не стыдилась своей связи; но тяжко было вторженiе постороннихъ, сплетни, колкости. Варвара Михайловна отлично понимала теперь все; изъ высшихъ политическихъ соображенiй дѣлала видъ, что ничего не замѣчаетъ. Лишь держалась съ Машей холоднѣе и суше.

По мнѣнiю Пермякова, Пелагея обязательно должна была уѣхать; это отвѣчало его желанiямъ; и встрѣтившись разъ вечеромъ съ Машей, черезъ недѣлю по отъѣздѣ жены, онъ сказалъ:

— Какъ говорилъ, такъ и вышло. Сказалъ — уйму, стало-быть не зря говорилъ. Чего же тебѣ надобно?

Маша была невесела.

— Мнѣ, Андрей Иванычъ, съ тобой очень хорошо, — отвѣтила она и положила свою руку на его ладонь: и я очень довольна, какъ ты меня любишь. А все-жъ-таки, у тебя жена, семья тамъ… откуда ты самъ родомъ.

— Что жъ мнѣ жену удавить, что ли?

— Я не про то! У тебя тамъ земля, хозяйство…

Она съ нѣжностью погладила его желѣзную руку, которою

// 164

гордилась. У ней на пальцѣ было голубенькое эмалевое колечко; у него — грубоватое обручальное.

— Видишь, на тебѣ кольцо какое, — сказала она; — небось, когда его надѣвалъ, ей то самое говорилъ, что сейчасъ мнѣ.

Пермяковъ улыбнулся.

— Ничего не говорилъ. Насъ сосватали.

— Теперь барышня замужъ выходитъ, Лизочка, — сказала Маша, вздохнувъ. — Будутъ вѣнчаться въ церкви, потомъ въ каретѣ домой поѣдутъ. Всѣ ее станутъ поздравлять…

— Чего захотѣла! Это не по нашей части.

Немного погодя, Пермяковъ сказалъ:

— А у меня, конечно, тамъ земля. И вонъ мнѣ пишутъ изъ деревни, скоро наслѣдство получу. Пятьдесятъ десятинъ! Я самъ тогда помѣщикъ стану, не хуже барина.

У Маши непрiятно похолодѣло сердце.

— Что жъ, туда поѣдешь?

— Неужели отъ своей выгоды отказываться?

Маша помолчала, потомъ тихо спросила:

— А… я какъ же?

— Да это еще когда будетъ! И самъ не знаю. Можетъ, и тебя тогда возьму. А то сдамъ мужикамъ въ аренду, а сами съ тобой лавочку откроемъ, въ городѣ.

Мысль открыть лавочку и поселиться съ нимъ Машѣ нравилась. Но неопредѣленность тона, какимъ онъ это говорилъ, и какъ бы желанiе отмахнуться отъ рѣшительнаго, вызывали сомнѣнiе. Во всякомъ случаѣ, нынче впервые услыхала она объ этомъ наслѣдствѣ; разговоръ произвелъ на нее странное, смутное впечатлѣнiе.

Былъ мартъ. Медленно стала проступать весна. Выпадали ясные дни, когда въ оконныхъ стеклахъ голубѣло небо. Въ погожiй вечеръ, на закатѣ, снѣговая крыша сарая казалась блѣдно-зеленой, а небо за нимъ — густо-фiолетовое. Если итти по дорогѣ, то колеи зеркально блестятъ. Края ихъ отбрасываютъ синiя тѣни; и на розовомъ, сверкающемъ снѣгѣ поля каждый холмикъ, каждая шероховатость бросаетъ этотъ синеватый хвостъ.

Въ такiе вечера небо не по-зимнему хрустально и нѣжно; воздухъ — тонкiй эѳиръ; и позднѣе — выходящiя звѣзды, тысячами вечеровъ подымавшiеся на этихъ же мѣстахъ — вѣчно прекрасны,

// 165

какъ золотая слава мiра. Это время года, когда дымятся рыжiя кучи навоза, когда лошади въ полѣ начинаютъ протыкаться, дорога бурѣетъ, и въ ложбинахъ вспучиваетъ ледъ. По немъ проступаютъ синеватыя пятна — вода. И въ поляхъ являются водоподтеки. Если хватитъ ихъ морозцемъ, они обращаются въ пузырчатыя зеркала, вставленныя въ еще бѣлую, слѣпящую подъ солнцемъ равнину.

Позже появились грачи; трудно стало возить на станцiю молоко. А потомъ потеплѣло, и огромная голубая лужа, стоявшая рядомъ съ дорогой, промыла въ ней лазейку; вода зашумѣла, черезъ день тутъ нельзя ужъ было пройти. Дороги потекли, обратились въ шоколаднаго цвѣта постный сахаръ. И съ большой силой зашумѣли въ этомъ году воды. Льдины обдирали лознякъ; проплыла вздутая дохлая собака. Разливъ былъ такъ великъ, что въ Кочкахъ, выше пруда, снесло, ко всеобщему огорченiю, мостъ. Старшина, возвращавшiйся изъ города вечеромъ, чуть-было не ухнулъ въ воду и заночевалъ на томъ берегу. О. Михаилъ долженъ былъ дать прiютъ попадьѣ, тщетно стремившейся въ село за рѣкой. Ручьи шумѣли великолѣпно. Всю ночь стоялъ ихъ гулъ, какъ бы отличный трубный ревъ природы.

У моста цѣлый день бродили мужики, и смотрѣли, какъ неслась вода между оголенныхъ свай; всю настилку сорвало и унесло.

Пришелъ и Левъ Головинъ, постоялъ, придерживая рукой свою грызь и покачавъ головой.

— Экая силищ-ща… — сказалъ онъ. — Тутъ, значитъ, такая силищ-ща… развѣ этакiй мостъ устоитъ? Онъ, конечно, вразъ и хряснулъ.

— А какъ строили? — возвразилъ Пермяковъ. — Развѣ это ледорѣзы? Надо ледорѣзы хорошiе, такъ и не снесетъ. Чтобы льдину дробило. А то льдинами подперло, и понятно, настилку къ шуту.

— Только тебя не было, Андрюшка, только тебя забыли спросить, какъ строить… — зашамкалъ Ѳедотычъ, подошедшiй сзади на своихъ кривыхъ ножкахъ. — Все не такъ, все ему не такъ! Какой художникъ выискался!

Пермяковъ хмуро обернулся.

// 166

— Такой и есть художникъ. А вамъ бы только по кобылѣ своей плакать.

Пермяковъ попалъ въ точку. На-дняхъ издохла у Ѳедотыча любимая сѣрая кобыла, на которой онъ столько лѣтъ гарцовалъ. Ѳедотычъ любилъ ее, кажется, больше чѣмъ жену; при ея кончинѣ прослезился, и въ порывѣ чувствительности похоронилъ въ конюшнѣ, на снимая шкуры.

Теперь онъ напустился на Пермякова, но тотъ, равнодушно засунувъ руки въ карманы, стоялъ въ своей папахѣ къ нему спиной.

Маша была въ этотъ день разстроена и не явилась даже взглянуть. Лиза огорчилась тѣмъ, что нѣсколько дней не можетъ прiѣхать Коссовичъ.

Онъ ѣздилъ теперь часто, и обратился для нея какъ бы въ idеe fixe; что бы она ни дѣлала, о чемъ бы ни думала, все это сводилось къ нему. Иногда просыпалась уже съ улыбкой, еще сама не зная о чемъ, какъ просыпаются люди счатсливые, въ противность тѣмъ, у кого горе, и чьи предутреннiе сны и минуты пробужденiя столь тяжки. Да, я должно быть немного «сумасшедшая», говорила она себѣ, но все-же улыбалась. «Удивительно странно. Въ первый разъ, какъ его увидѣла, онъ почти не понравился». «Но представить себѣ, только представить, что и онъ меня полюбилъ! Нѣтъ, это чудо, прямо это необъяснимое чудо». Дѣло въ томъ, что Лиза считала себя за простую, худенькую деревенскую барышню, и очень странно ей было, какъ это Коссовичъ, такой красивый и блистательный, жившiй и въ Петербургѣ, за границей, столько видѣвшiй, могъ остановиться на ней. «Значитъ, Богъ такъ хочетъ, — рѣшала она: — это Его воля, и Его милость ко мнѣ».

Святая промелькнула быстро. Взгорья обсохли, появились фiалки; вода въ рѣчкѣ давно спала, и Коссовичъ ѣздилъ опять ежедневно, привозилъ цвѣты. Варвара Михайловна хлопотала: близилась свадьба, а не все еще въ приданомъ было готово. Раза два пришлось слетать въ Москву, ходить по магазинамъ, по портнихамъ, и съ серьезнымъ видомъ разбирать бѣлье у Колесникова и Альшванга.

Вѣнчанiе предполагалось въ Кочкахъ, въ концѣ апрѣля: по старинному взгляду считали, что май рѣшительно негоденъ

// 167

для такого дѣла — всю жизнь молодые будутъ маяться. За мелкими заботами дотянули до конца мѣсяца. Пришлось назначить двадцать девятое.

Распустились березки, цвѣты появились. О. Михаилъ велѣлъ убрать церковь зеленью; это напоминало Троицу, и дѣйствительно, блѣдно-зеленыя березки, букетики бѣлыхъ, желтыхъ лютиковъ, зари, фiалокъ — отвѣчали легкому и радостному чину службы. О. Михаилъ не былъ поэтомъ, но здѣсь и его приподняла торжественность обстановки, нарядовъ, сдержанно-взволнованный видъ Лизы. Онъ служилъ довольно хорошо. Пѣлъ маленькiй хоръ школьниковъ изъ сосѣдняго большого села. За окнами церкви, сквозь голубоватый ладанъ было видно нѣжно-апрѣльское, весеннее небо. Коссовичъ, въ парадномъ мундирѣ, сильно надушенный и съ расчесанными на боковой проборъ волосами, стоялъ покойно; онъ дѣловито мѣнялся кольцами, аккуратно ходилъ вокругъ аналоя, помнилъ, что надо поддерживать Лизу, чтобы она въ чемъ не сбилась; но Лиза владѣла собой порядочно; и ничего нескладнаго во время службы не произошло.

Когда ихъ поздравляли, лобызали, Коссовичъ весело сказалъ Николаю Степанычу:

— Ну вотъ, церемонiя и кончилась.

Казалось, онъ сейчасъ же бы могъ заговорить о томъ, что для земства лучше строить желѣзные мосты, чѣмъ деревянные. Послѣднiе, хотя и дешевле, но посмотрите, напримѣръ, кочкинскiй: всего шесть лѣтъ, и пустой наводокъ его сноситъ.

— Да… ну, поздравляю, — пробормоталъ Николай Степанычъ.

Онъ тоже былъ одѣтъ парадно, и штаны съ красными лампасами были ему явно длинны; но своей манеры говорить разсѣянно и вяло онъ не измѣнилъ.

При выходѣ изъ церкви, молодыхъ поздравляли дѣвушки, прислуги, кое-кто изъ рабочихъ. Ѳедотычъ, въ черномъ сюртукѣ и бѣломъ галстукѣ, на кривыхъ ножкахъ и слегка прослезившись, поцѣловалъ ручку молодой барыни. Въ дверяхъ Лиза обняла Машу, прифранченную, очень серьезную и слегка блѣдную. Пермяковъ сказалъ кратко и почтительно:

— Поздравляю васъ, барыня.

Домой шли пѣшкомъ. Надо было пройти мимо могилъ цер-

// 168

ковной ограды. Один старинный ангелъ надъ урной, александровскаго времени, на минуту привлекъ вниманiе Лизы, какъ бы проведя по ея сердцу милый и грустный звукъ. Солнце тепло свѣтило надъ ангеломъ; нѣсколько золотыхъ пчелъ летало надъ цвѣтшей ветлой. Молодые, родители, шафера и нѣсколько знакомыхъ шли вдоль каменной ограды парка, въ легкой, еще сѣтчатой тѣни оперяющихся липъ. Направо, окаймленный ивами, съ небольшой купаленкой, лежалъ прудъ, отражая свѣтлыя облачка. Бугоръ на той сторонѣ нѣжно былъ одѣтъ зеленями.

Вернувшись, Лиза зашла въ свою угловую комнату, гдѣ проходило ея дѣтство, куда институткой прiѣзжала она на каникулы, гдѣ читала, мечтала, и видѣла нѣкогда Богородицу. Она сѣла на стулъ у зеркала, сняла фату и внезапно почувствовала, какъ ужасно устала. Вошла Маша.

— Ахъ, Машенька, — сказала вдругъ Лиза, обняла ее и заплакала. — Милая Маша!

— Чего вы, дорогая барышня, — отвѣтила она; но и у ней показались слезы. — Все хорошо, слава Богу, дай вамъ Богъ счастья…

— Я страшно, страшно счастлива, а все-таки вотъ плачу, какъ дура… Ты прiѣзжай къ намъ непримѣнно, я тебѣ покажу Радищево, все имѣнiе.

— Покорно благодарю.

Она вздохнула.

— Уѣдате, Лизочка въ Петербургъ, всѣхъ насъ забудете.

— Нѣтъ, пожалуйста, не говори. Никого, ничего не забуду!

Можетъ быть, Машѣ и не такъ ужъ важно было, забудетъ ее Лиза, или нѣтъ, но сейчасъ она тоже взволновалась — навѣрно, собственными волненiями — и тоже заплакала, цѣлуя Лизу. Когда онѣ нѣсколько успокоились, Маша помогла ей переодѣться.

Въ тотъ же день, подъ вечеръ, послѣ параднаго обѣда съ шампанскимъ, Коссовичъ увезъ Лизу въ Радищево. Она была возбуждена, счастлива и грустна. Съ бугра все обертывалась, пока виденъ былъ домъ, паркъ, и неуклюжая, съ дѣтства привычная церковь. Потомъ махнула имъ платочкомъ. Мужъ гладилъ ей руку.

// 169

VII

Варвара Михайловна скучала по дочери, но не слишкомъ. Въ общемъ она была довольна бракомъ. Зять, несомнѣнно, способный человѣкъ, и выдвинется. Или его выберутъ въ предводители, или онъ броситъ деревню — быть можетъ, это даже лучше, — и будетъ служить въ Петербургѣ: во всякомъ случаѣ, связей у него достаточно.

И не придаваясь элегiи, Варвара Михайловна попрежнему была покойна, дѣятельна, ходила лѣтомъ по хозяйству въ свѣтлыхъ платьяхъ и коричневыхъ ботинкахъ, подъ цвѣтнымъ зонтикомъ, оправдывая изрѣченiе народной мудрости, что хозяйскiй глазокъ смотрокъ. Когда наступила осень и начали молотьбу, она по вечерамъ читала «Новое Время», иногда вслухъ, для Николая Степаныча. Онъ набивалъ папиросы и пребывалъ въ равнодушiи.

Насчетъ держалась разъ усвоенной позицiи: холодна, офицiальна, и въ личныя дѣла не вмѣшиваюсь. Если же что-нибудь произойдетъ, милости просимъ въ Москву; только, пожалуйста, безъ шума.

Шума никакого Маша не собиралась производить. Чувствовала же себя не вполнѣ хорошо. Нѣсколько разъ пробовала заговаривать съ Пермяковымъ о будущемъ, но онъ обрывалъ кратко и даже угрюмо. «Конечно, — думала Маша, кабы я вѣнчанная была, какъ Лизавета Николаевна, тогда другое дѣло»… Тутъ же получалась странность: она сильно привыкла считать его своимъ, именно мужемъ и какъ настоящiй мужъ онъ занималъ все поле ея сердца и души; въ то же время ощущала она неустойчивость ихъ жизни. Эти сомнѣнiя и опасенiя занимали ее всю осень и, наконецъ, утомили. Вышло такъ, что когда выпалъ снѣгъ, стало сухо и бѣло послѣ ноябрьской грязи, ей сдѣлалось легче. Въ предѣлахъ немягкой натуры, Пермяковъ былъ съ ней хорошъ; порежнему видались они днемъ постоянно, то на минутку, то на полчаса, и теперь уже въ усадьбѣ всѣ такъ привыкли, что это не вызывало удивленiя. По ночамъ нерѣдко Маша бѣгала къ нему. Случалось, что метель задувала дорожку къ людской. Маша выходила на крыльцо, ее обдавало свѣжимъ,

// 170

вкуснымъ вѣтромъ, засыпало снѣгомъ. Собаки подымали лай, метался на цѣпи главный песъ усадьбы, бородатый овчаръ Полканъ. Придерживая платокъ на груди, другой рукой подбирая юбку, она большими шагами, смѣло пробѣгала мимо, и все въ той же снѣжной бурѣ, въ кромѣшной тьмѣ зимней деревенской ночи пробиралась къ застольной. Тамъ, въ небольшой отдѣльной комнаткѣ, съ выходомъ въ пустыя сѣни — жилъ Пермяковъ. Иногда за загородкой сонно сопѣлъ теленочекъ; случалось, куры тревожились на верху, на насѣстѣ, и начинали трепыхаться. Это не было страшно, все же заставляло вздрагивать. Бодрой тревогой и оживленiемъ эти ночныя странствiя напоминали первые дни ихъ романа, когда лѣтомъ бѣгала она къ нему на копны.

Понемногу Маша стала забывать о тѣхъ тяжелыхъ часахъ, когда прiѣзжала Пелагея. Извѣстiй съ родины Пермякова не было; эта родина гдѣ-то за тридевять земель, онъ не вспоминаетъ ни о ней, ни о женѣ. Пожалуй, что и всѣ-то разговоры о наслѣдствѣ — болтовня. Все это крѣпче привязывало. Какъ настоящая жена, Маша теперь больше занималась жизненными дѣлами Пермякова: чинила бѣлье, носила газеты, наблюдала, какiе онъ себѣ покупалъ валенки; упрекала, если проигрывалъ въ карты косому Яшкѣ. Выпадали ссоры — изъ-за ревности — тогда миловидное ея лицо становилось злобнымъ и некрасивымъ; она способна была грубо браниться. Въ общемъ же эта сторона мало мучила ихъ.

Въ концѣ января, когда на ригѣ домолачивали послѣднiй овесъ, въ приводѣ сломалась шестерня; въ Москву нужно было еще кое за чѣмъ, и Пермякова отрядили туда на день. Онъ взялъ и попорченую часть.

Для такихъ порученiй Пермяковъ былъ незамѣнимъ — выпонялъ все точно, быстро, и никогда не выходило съ нимъ недоразумѣнiй. Машѣ тоже отчасти нравились эти отлучки. Радостно было ждать его возвращенiя; онъ всегда что-нибудь ей привозилъ.

Со станцiи Пермяковъ вернулся въ вѣтренное, солнечное и морозное утро. Онъ былъ туго закутанъ въ башлыкъ; скулы его побѣлѣли. Убравъ лошадь, онъ понесъ Николаю Степанычу новую шестерню и почту. Въ домѣ первой встрѣтила его Маша.

// 171

Онъ положилъ шестерню, зашитую въ рогожу, въ передней на столикѣ, вынулъ изъ кармана газеты, письма, и отбирая ихъ, сказалъ:

— Вотъ, снеси барину.

Одно письмо оставилъ и положилъ обратно. Она замѣтила это.

— А еще-то письмо?

— Это мнѣ, — отвѣтилъ онъ кратко.

Маша на минуту замялась было съ газетами, точно собиралась спросить. Онъ мелькомъ на нее взглянулъ. Взглядъ показался Машѣ непрiятнымъ.

— Неси, что ли, — сказалъ онъ холодно. — Чего жъ ты?

Маша ушла. Къ Пермякову вышелъ въ переднюю Николай Степанычъ, только что вставшiй, сѣлъ на стулъ, и вмѣстѣ принялись они считать сдачу, разсматривать шестерню. Красное зимнее солнце свѣтило на нихъ; въ столовой топилась печь, и потрескивали дрова; за обледенѣвшимъ окномъ термометръ съ синимъ спиртомъ показывалъ пятнадцать. Рѣзкiй вѣтеръ сдувалъ снѣгъ съ пруда; кой-гдѣ блестѣлъ на немъ ледъ.

Машѣ очень хотѣлось узнать, что это за письмо, но было рѣшительно неудобно спросить; она и мѣшала поленья въ печкѣ, и раза два безъ достаточныхъ основанiй проходила черезъ прихожую. Николай Степанычъ, сверхъ очковъ надѣвъ еще пенснэ, старческой, дрожащей рукой провѣрялъ счета. Какъ только онъ это кончилъ, Пермяковъ надѣлъ папаху и вышелъ.

До вечера она нигдѣ его не видѣла. Въ шесть не вытерпѣла и побѣжала къ нему. Онъ пилъ чай въ застольной, собираясь играть съ Яшкой въ карты. Но, должно быть, у нея былъ взволнованный видъ; онъ играть не сѣлъ, а вышелъ въ сѣни. Онъ замѣтно былъ не въ себѣ. Они прошли въ его комнатку.

— Отъ кого письмо получилъ? — спросила Маша, глядя въ него пристально, и слегка блѣднѣя.

Пермяковъ вдругъ разсердился.

— Отъ кого, отъ кого! Отецъ пишетъ, и все тутъ.

— Что пишетъ?

— А то, что земля мнѣ выходитъ, пятьдесятъ десятинъ. И чтобы безпремѣнно прiѣзжалъ.

Маша уже слышала, какъ стучитъ ея сердце — гулко и

// 172

крѣпко. Она протянула все-же руку. На мгновенiе ей померещилось, что быть можетъ — въ письмѣ совсѣмъ не то, что онъ сказалъ. Пермяковъ закурилъ папиросу — одну изъ тѣхъ, которыя тайкомъ брала она у Николая Степаныча, и отвернулся.

Прочитавъ, она не знала, что сказать, положила письмо назадъ. Потомъ тоже сѣла, и минуту молчала.

— Что-жъ, поѣдешь?

— А то нѣтъ? Я теперь помѣщикомъ буду. Кто жъ отъ своего счастья отказывается?

— Андрей Иванычъ, — сказала Маша тихо, и у ней запрыгали губы: — а какъ же я?

Пермяковъ всталъ и подошелъ къ ней.

— Ежели устроюсь, и тебя, можетъ, выпишу.

Тѣмъ все и кончилось. Пермяковъ такъ глубоко былъ убежденъ, что дома его ожидаетъ счастье, что уклонялся отъ всякихъ объясненiй, поставилъ дѣло практически: сталъ готовиться къ отъѣзду. Такъ называемое счастье представлялось ему довольно странно: онъ зналъ, что жизнь съ суровымъ тестемъ, съ нелюбимой женой, которая никогда его не проститъ, будетъ хуже и тяжелѣе той, какую онъ ведетъ здѣсь. Даже больше: онъ былъ увѣренъ, что безъ Маши скоро начнетъ скучать. Но по всѣмъ его понятiямъ, и по понятiямъ окружающихъ безумiемъ было бы остаться здѣсь. Пятьдесятъ десятинъ! Всѣ въ усадьбѣ уже завидовали ему, и считали, что въ жизненной лотереѣ онъ вытянулъ удивительный нумеръ. Сама Маша такъ полагала. Она страдала жестоко, много ночей провела въ слезахъ и тоскѣ, но у нея не было чувства, что она имѣетъ право его удерживать. Она сѣтовала больше на судьбу. Его же рѣшенiю не удивлялась.

Все-таки, ей чудилось, что проживъ съ нею два года, взявъ ея молодость и всю силу любви, которая была ей дана, онъ не позабудетъ ее тотчасъ. Смутнымъ чувствомъ, очень подавленнымъ, она вѣрила, что прiѣхавъ, устроившись, Пермяковъ ее выпишетъ. Она поселится хотя бы поблизости.

Въ день отъѣзда онъ былъ мраченъ, сдержанъ и какъ-то торопливъ. Противъ обыкновенiя все не клеилось у него. Вещи не укладывались, лошадь пришлось перепрягать. Его везъ на станцiю, въ розвальняхъ, Левъ Головинъ. Маша сѣла на облу-

// 173

чокъ; она хотѣла проводить ихъ съ версту, до выѣзда на большую дорогу. Смеркалось. Было хмуро. Сильный вѣтеръ налеталъ и рвалъ — вѣтеръ близящейся весны. Онъ дулъ съ юго-запада.

— Оттепель надуетъ, — сказалъ Пермяковъ.

Левъ тронулъ вожжей.

— Надуетъ! Опять вода пойдетъ.

Левъ Головинъ имѣлъ такой видъ, что все приходитъ въ свое время; когда надо, придетъ и вода. Если она не снесетъ мостъ, то этому удивляться не слѣдуетъ, ибо мостъ новый и построенъ лучше. А если снесетъ, надлежитъ отнестись философически: ибо кто знаетъ, какой именно силы будетъ нынче вода? Левъ любилъ свою дочь. Но то, что Пермяковъ бросаетъ ее, не казалось ему страннымъ.

На поворотѣ Маша встала. Левъ остановилъ лошадь, и смотрѣлъ куда-то впередъ, точно не желалъ видѣть, что сзади.

Маша тихо сказала:

— Прощайте, Андрей Иванычъ. — И протянула ему руку. — Не забывайте насъ.

Пермяковъ быстро всталъ, обнялъ ее и поцѣловалъ. Въ полутьмѣ не видны были ея опухшiе, мокрые глаза. На мгновенiе онъ прижалъ ее къ себѣ; она припала щекой къ его колючей щекѣ; въ эту минуту что-то прежнее, отъ ласковой и счастливой жизни прошло между ними, нѣчто невозвратимое. Быть можетъ, весь этотъ теплый и вѣтренный вечеръ, мрачныя сумерки — сонъ, обманъ? И обманъ — будущая ихъ жизнь?

Онъ рѣзко оторвался, сѣлъ, и сердито, съ волненiемъ сказалъ Льву:

— Да трогай, что-ли! Къ поѣзду опоздаемъ.

На слѣдующiй день, и еще на слѣдующiй, и на дальнѣйшiе Маша ходила, говорила, работала приблизительно такъ же, какъ и раньше. Ни съ кѣмъ она не совѣтовалась и никому не жаловалась. Плакала по ночамъ, и то скупо, не расточая горя. Оно не разсасывалось. Стояло все такой же, нѣмой, холодной тѣнью.

Сначала она ждала отъ него вѣстей. Потомъ сама написала. Отвѣта не было. Она написала еще — то же самое. И объ этомъ она никому не сообщала. Но какъ разъ въ это лѣто въ Кочки

// 174

прiѣзжала Лиза: Коссовичъ уѣхалъ въ Петербургъ. Отъ нея она не таилась.

Такъ какъ Лиза была уже теперь дамой, то Варвара Михайловна сочла, что съ ней можно говорить о Машѣ. Она выразилась такъ:

— Разумѣется, этотъ ловеласъ вернулся, наконецъ, къ семьѣ, и она осталась ни съ чѣмъ. Ее жаль, но въ общемъ это естественно.

Помолчавъ, Лиза замѣтила:

— Почему же естественно? Она такъ его любила.

Философъ здраваго смысла возвразилъ:

— Ну, милая, это все преувеличенiя. Поскучаетъ и отлично его забудетъ.

Маша думала, что, быть можетъ, съ Лизой вмѣстѣ онѣ составятъ письмо лучше, чтобы оно тронуло Пермякова и вызвало на отвѣтъ. Сочиняли его на совѣсть, и казалось, что вышло хорошо: никакихъ упрековъ, насѣданiй — просто нѣжная просьба написать два слова.

— Кабы я къ нему приставала, или денегъ требовала, говорила Маша. — Мнѣ бы только про него узнать.

— По-моему, обязательно отвѣтитъ.

Лиза собственноручно заклеивала конвертъ. Рѣшили, для вѣрности, послать заказнымъ.

Лиза была задумчива, и не такъ ужъ очень вѣрила въ успѣхъ. Да и вообще она выглядѣла невесело. На вопросы матери, какъ живетъ съ мужемъ, отвѣчала сдержанно:

— Да, хорошо.

Варварѣ же Михайловнѣ такой отвѣтъ больше нравился. Если-бъ Лиза выразилась страстнѣе, она сочла бы это за романтизмъ и утрировку.

Изысканное посланiе кануло въ тьму, подобно прежнимъ. Онѣ даже и не говорили о немъ больше. Въ августѣ Лиза уѣхала. А въ октябрѣ, когда началась мрачная деревенская осень, на Машу напала такая тоска, такимъ унылымъ представился ей барскiй дворъ, Кочки, молочная съ сепараторомъ, людская, что она рѣшила итти въ Москву, пытать счастья подъ новымъ горизонтомъ. Варвара Михайловна этому не удивилась. Къ ея коллекцiи горничныхъ, уходившихъ съ столицу, прибавился

// 175

еще экземпляръ. Душевныя причины она признавала лишь частью. Считала, что теперь Маша достаточно обучена въ дѣлѣ своевременнаго убиранiя тарелокъ; что идеи порядка и цѣлесообразности осѣли, наконецъ, въ ея душѣ; нынѣ она желаетъ больше зарабатывать и лучше жить.

Николай Степанычъ былъ глубоко равнодушенъ. Она простилась съ господами очень почтительно, горячо кланялась молодой барынѣ, и благодарила за доброе, что видѣла въ ихъ домѣ. Варвара Михайловна приняла это какъ должное: ничего дурного она Машѣ не сдѣлала.

Тотъ же Левъ Головинъ, хмурымъ и туманнымъ вечеромъ свезъ и ее на станцiю. Онъ ждалъ, что теперь она будетъ подавать имъ изъ Москвы. Такъ было принято.

VIII

Въ Москвѣ Маша устроилась довольно скоро — черезъ родныхъ, и знакомыхъ землячекъ. Нельзя сказать, чтобы зарабатывала она здѣсь много, какъ полагала Варвара Михайловна; но Москва оказала на нее извѣстное, — и неплохое дѣйствiе. Новое мѣсто, люди, впечатлѣнiя, нѣсколько заслоняли то, что произошло. Разумѣется, не всегда; и это прошлое давало о себѣ знать; все же, съ теченiемъ времени, меньше.

Было у нея такое чувство, что и она оторвала минувшее, сама повернула жизнь; и это давало удовлетворенiе, какъ бы реваншъ гордости. Здѣсь для всѣхъ она была просто Маша Головина, видная дѣвушка, которую внимательно разглядывали швейцары, младшiе дворники и молодые почтальоны — кругъ столичныхъ сердцеѣдовъ. Ея прежней жизни никто не зналъ. И не приходилось о ней разсказывать. Теперь Маша вообще чувствовала себя иначе: она крѣпла, развивалась, обращаясь цѣликомъ въ женщину. На видъ ей можно было дать больше лѣтъ, чѣмъ приходилось въ дѣйствительности. Она лучше одѣвалась, чаще франтила; ея несчастье было — большiя ноги, на которыя не находилось въ магазинахъ обуви. Она заказывала. Стала она смѣлѣе и бойчѣе въ разговорѣ; на именинахъ у какой-нибудь кухарки могла выпить наливки и раскраснѣться, хохо-

// 176

тать. Со стороны могло казаться, что сейчасъ ей вообще легче. Это было невѣрно. Измѣнилось самое коренное. Та дѣвушка Маша, чье сердце открывалась вѣтрамъ четырехъ странъ свѣта, осталось въ Кочкахъ. Тутъ же былъ иной человѣкъ.

Спустя годъ какъ попала въ Москву, зимнимъ вечеромъ, она познакомилась съ молодымъ извозчикомъ Сеней. Этотъ Сеня былъ безусый, но довольно бойкiй парень изъ Дмитровскаго уѣзда. Онъ назначилъ ей въ воскресеньѣ мѣсто, гдѣ встрѣтиться — на Новинскомъ бульварѣ. Каталъ ее безплатно по Москвѣ, потомъ завезъ въ трактиръ съ номерами. Тамъ подпоилъ, и къ удивленiю самой Маши, достигъ всего, чего хотѣлъ. Правда, онъ ей нравился. Это была первая измѣна Пермякову — измѣна, оставившая въ ея сердцѣ странную смесь печали и гордости. «Ну что жъ», разсуждала она. — «Я теперь свободная, сама себѣ госпожа.» Но у нея совсѣмъ не было чувства радости, сознанiя хорошаго дѣла. Она видѣлась съ этимъ Сеней еще нѣсколько разъ. Онъ оказался глуповатымъ, развязнымъ и быстро выказалъ намѣренiе поживиться на ея счетъ. Онъ скоро ей надоѣлъ. Его бросала она безъ сожалѣнiя.

Другой ея романъ, значительно позже, оказался серьезнѣй. Его герой былъ газетчикъ съ Арбата, куда ежедневно посылали ее за новостями. Савелiй Ильичъ Карташевъ, человѣкъ немолодой, раздражительный, женатый, велъ съ ней длинную и почтительную исторiю. Онъ дѣйствительно полюбилъ ее; страдалъ, если она не приходила за газетой, ревновалъ до бѣшенства, еле скрываемаго. Онъ, наконецъ, сталъ ходить къ нимъ на кухню. Тутъ скромно пилъ чай, держалъ себя весьма прилично, съ достоинствомъ, и изъ-за длиннаго, худого носа благоговѣйно глядѣлъ на Машу. Но его глаза были тяжелые; мрачное что-то, незадачливое, чудилось въ этомъ человѣкѣ. Какъ мужчина онъ ей совсѣмъ не нравился. Внушалъ лишь уваженiе серьезностью (онъ разсуждалъ и о политикѣ, о Государственной Думѣ — въ духѣ газеты, которую продавалъ); трогала преданность, влюбленность. Его семья жила въ деревнѣ; жену онъ не любилъ, для Маши — бросилъ совсѣмъ.

Осада была продолжительна. Наконецъ, Маша приняла предложенiе — жить вмѣстѣ, распоряжаться имъ и быть полной хозяйкой, какъ бы женой въ его домѣ. Савелiй Ильичъ былъ

// 177

состоятеленъ, и почти независимъ. Маша прожила съ нимъ два года. Она была добросовѣстной женой, и хозяйкой порядочной, но эта жизнь не радовала. Главное — она его не любила. Врядъ ли и Савелiй Ильичъ считалъ себя счастливымъ. Холодность ея онъ сносилъ тяжело; ревновалъ, мучился и становился раздражительнѣй. Ей приходилось съ нимъ довольно солоно. И неизвѣстно, куда завело бы все это, если бъ зимой на третiй годъ онъ не захворалъ воспаленiемъ легкихъ. Болѣзнь скрутила его. Весною Маша его похоронила.

Эта смерть подѣйствовала на нее тяжело. Въ сущности, она была здѣсь не при чемъ. Все же, глядя на гробъ этого человѣка, съ которымъ прожила два года какъ жена, съ горечью подумала она о томъ, что вся ея жизнь съ нимъ была неправда, — радости не дала ни ей, ни покойному; какъ ни старалась она разубѣдить себя, осталось ощущенiе, что именно она, Маша Головина, неизвѣстно зачѣмъ сократила его дни. Провожая его прахъ на кладбище, впервые она его пожалѣла.

Когда на бульварахъ зазеленѣли деревья, ей вдругъ захотѣлось къ себѣ, въ деревню, въ Кочки. Есть же вѣдь у ней родина! Есть свой домъ, земля, отецъ съ матерью, сестры. Ничего не удерживало ее сейчасъ въ Москвѣ. Да и сама Москва, въ общемъ — чужое мѣсто.

Видъ родныхъ краевъ очень взволновалъ ее — она не сдержала слезъ, спускаясь на наемной подводѣ съ бугра, мягко лоснившагося зеленями. Какъ всегда весной, блестѣлъ внизу прудъ; бѣлѣлъ въ липахъ барскiй домъ, въ селѣ топили печи, и голубые дымки шли вверхъ. Пахло весной и печенымъ хлѣбомъ.

На этомъ самомъ бугрѣ, пять лѣтъ назадъ, пожала она въ послѣднiй разъ руку Пермякова.

Мало что измѣнилось въ Кочкахъ. Въ семьѣ Головиныхъ появился новый братецъ. Высокая худая баба Дарья попрежнему торговала тайно водкой. У Федосьи, мужъ которой служилъ въ оптическомъ магазинѣ, какъ всегда, былъ небольшой складъ барометровъ. Произошли и нѣкоторыя событiя: въ прошломъ году дочиста обокрали Ѳедотыча, явившись ночью, въ маскахъ, и назвавшись революцiонерами. Анна Сергѣевна вышла замужъ за учителя, съ которымъ познакомилась на лѣтнихъ курсахъ въ уѣздномъ городѣ. Ваня Пузановъ — метран-

// 178

пажъ. Радищевскiй баринъ не живетъ больше въ имѣнiи — онъ гдѣ-то въ Петербургѣ. Молодая барыня опять здѣсь. А у нашего барина механикъ — чехъ; ставитъ новую молотилку.

Маша тотчасъ же явилась на барскiй дворъ, слегка растрогалась, увидѣвъ барыню, и поцѣловала ей ручку. Съ Лизой встрѣча вышла еще теплѣе.

— Что жъ ты, къ намъ надолго? — спросила Лиза.

— Да ужъ навѣрно на лѣто, барыня.

Маша нашла, что Лиза сильно измѣнилась, — утратила дѣвичiй обликъ, и стала еще серьезнѣй. Почти такъ же думала о ней и Лиза.

— А какъ же, Александръ Иванычъ не живутъ теперь въ Радищевѣ? — спросила Маша.

Лиза отвѣтила коротко:

— Нѣтъ, онъ въ отставку вышелъ. Въ Петербургѣ дѣлами занимается.

Маша почувствовала, что она не все разсказываетъ и какъ бы не желаетъ договаривать.

Маша поселилась у себя, на деревнѣ, но въ усадьбѣ бывала постоянно: то устраивалась большая стирка, то ее звали помочь что-нибудь въ огородѣ: въ iюнѣ, какъ нѣкогда, она ходила на барскiй покосъ.

Первое время чувствовала она себя въ Кочкахъ недурно. Ей представлялось, что прошлое ушло невозвратимо; жизнь въ Москвѣ тоже отодвинулась. Не размышляя, не давая себѣ яснаго отчета, она считала уже себя какъ бы свободной.

Это оказалось ошибочнымъ.

Чѣмъ долше она здѣсь жила, тѣмъ чаще разныя мелочи вызывали въ памяти былое: гудѣнiе сепаратора по вечерамъ, отворенныя двери инструментальнаго сарая, межа между рожью, разговоръ Ѳедотыча съ Николаемъ Степанычемъ объ уборкѣ; и особенно — ужъ чистая случайность — она нашла, что новый механикъ, чехъ, похожъ на Пермякова. Какъ иностранецъ, онъ держался иначе, иначе ходилъ, и говорилъ иначе, называя голову — глава а березу — бжиза. Но въ общемъ его суховатомъ обликѣ, серьезности, въ крѣпости рукъ, въ небольшихъ сѣрыхъ глазахъ, остромъ профилѣ, въ манерѣ работать надъ разными зубьями и шестернями — дѣйствительно было нѣчто, неотразимо напо-

// 179

минавшее Пермякова. Свои дѣла съ Пермяковымъ она давно сочла конченными, и отъ всего того въ глубинѣ сердца осталась у нея одна печаль, безъ злого чувства. Этотъ же человѣкъ ее раздражалъ. Она его почти возненавидѣла. И тогда стала думать, что, въ сущности, ей рѣшительно здѣсь нечего дѣлать.

Однажды, въ iюлѣ, она зашла въ комнату Лизы съ только что выглаженнымъ бѣльемъ. Лиза сидѣла въ креслѣ, и смотрѣла въ садъ; на колѣняхъ у нея лежало письмо. Пока Маша молча укладывала бѣлье въ комодъ, Лиза вздохнула и спросила:

— Что же, Машенька, скоро въ Москву?

— Да, ужъ теперь скоро, барыня. Я такъ и располагала здѣсь до половины августа прожить.

Въ комнатѣ было прохладно. За окномъ цвѣли липы. Пахло духами изъ комода и липовымъ цвѣтомъ. Влетѣлъ большой шмель, бурый, мохнатый, и съ гудѣнiемъ плавалъ въ воздухѣ.

— Значитъ, вмѣстѣ уѣдемъ.

Маша промолчала.

— А вы гдѣ же зимой будете?

Лиза спокойно отвѣтила.

— Въ Самарѣ.

— Въ Самарѣ?

Переспросивъ, Маша запнулась. Ей показалось, что, можетъ быть, Лиза опять о чемъ-то умолчитъ, ей неловко было выпытывать. Но въ этотъ разъ Лиза сама заговорила.

— Ты вѣдь знаешь, мы съ Александромъ Иванычемъ врозь хотимъ устроиться. Собственно, и все послѣднее время такъ было. Но теперь окончательно рѣшили. Въ Самарѣ у меня подруга есть, еще по институту. Вотъ, она открыла тамъ частную гимназiю. И меня зоветъ къ себѣ, учительницей. Я люблю, вѣдь, дѣтей.

Все это для Маши было неожиданно. Кое-что она слыхала, кое-что угадывала, но все же смутно.

— Мы такъ рѣшили, — продолжала Лиза: — что Александръ Иванычъ будетъ ко мнѣ наѣзжать… ну, и я къ нему иногда съѣзжу.

— Вотъ ка-акъ! — тихо сказала Маша. — А вѣдь я думала, вы въ Петрбургѣ…

Лиза встала и подошла къ ней.

— Помнишь, когда моя свадьба была, ты меня въ этой самой

// 180

комнатѣ переодѣвала? Тогда еще твой Пермяковъ здѣсь былъ. И мы обѣ ревѣли? Я отлично запомнила — ты сказала: уѣдете въ Петербургъ, всѣхъ насъ забудете?

— Да, говорила.

Лиза улыбнулась. Въ глазахъ ея были слезы.

— А вышло не такъ. Никого я васъ не позабыла, вовсе.

Она обняла Машу и вполголоса, быстро заговорила:

— Все равно, отъ тебя не стану ужъ скрывать: намъ съ Александромъ Иванычемъ не удалось… не вышла наша жизнь. Его винить совсѣмъ не за что. Онъ такой же все, какъ былъ. Кажется, я ему тогда нравилась… даже, можетъ быть, онъ влюбился. Но, по-моему, это прошло.

Лиза улыбнулась, какъ бы вспоминая что-то милое.

— Знаешь, я его ужасно люблю. Онъ такой же все… смѣшной, все говоритъ, все устраиваетъ. Ему кажется, что безъ него никто ничего сдѣлать не можетъ. Прежде земствами занимался, разными школами, садоводствомъ, свиней разводилъ. А теперь бросилъ. Взялся играть на биржѣ. Онъ сейчасъ акцiонеръ большого предпрiятiя и говоритъ, что не надо банковское дѣло отдавать евреямъ… будто бы надо самимъ русскимъ все устраивать. Вотъ и устраиваетъ… только врядъ ли, мнѣ кажется, что-нибудь выйдетъ.

— Значитъ, они теперь не военные?

— Въ отставку вышелъ.

Маша нѣсколько осмѣлѣла.

— Лизочка, — спросила она, хотя и робко: — что же, онъ себѣ кого-нибудь завелъ? Что вы въ Самару-то собираетесь?

— Нѣтъ, никого не заводилъ.

Лиза опять стала тише, и задумчивѣй.

— Онъ, Машенька, никого не завелъ, а просто я чувствую, что ему со мной скучно. Только онъ этого не говоритъ. Я и не хочу его стѣснять. Будетъ прiѣзжать ко мнѣ — очень рада. Нѣтъ — ну, что жъ подѣлать. Да, — вдругъ какъ бы спохватилась она: — мнѣ что въ голову пришло: поѣдемъ и ты со мной? Будешь у меня служить… мнѣ веселѣй будетъ со своимъ человѣкомъ.

Все это взволновало Машу. Но насчетъ предложенiя она не колебалась — приняла его съ радостью. «Значитъ, такая ужъ

// 181

мнѣ судьба, думала она: въ Самару, такъ въ Самару». Въ общемъ ей казалось, что это самое правильное.

Въ разсказѣ Лизы она все приняла, и поняла. Но считала, что кое-что Лиза не договорила.

Спустя нѣсколько дней, возвращаясь подъ вечеръ изъ волостного правленiя, она увидѣла Лизу, за церковной оградой. Та ее поманила. Маша вошла.

— Что это вы, барыня, могилы разсматриваете? — спросила она, — была охота!

Лиза усмѣхнулась.

— А чтожъ, я могилъ и совсѣмъ не боюсь.

— Ну, всежъ-таки…

— Я, вѣдь, вѣрующая, Машенька, — сказала Лиза — Такъ чего же мнѣ бояться?

Маша ничего не могла сказать. Про себя она не знала даже, вѣритъ, или нѣтъ? Ей рѣдко приходилось объ этомъ думать.

Садилось солнце. Славный и кроткiй русскiй вечеръ наступалъ. Внизу по шоссе погромыхивала телѣга. На бугрѣ навѣвали послѣднiй ржаной возъ. У избы дѣвочка, разсердившись на мальчишку, бросила въ него щепоткой пыли; эта пыль медленно ниспадала, золотясь на солнцѣ, какъ фейерверкъ.

Лиза остановилась передъ памятникомъ, гдѣ ангелъ простирался надъ урной.

— Этого ангела, — сказала она — я запомнила еще со дня своей свадьбы.

— А поди ужъ пятый годъ идетъ? — спросила Маша.

Лиза какъ будто ее не слышала. Потомъ тихо сказала:

— Вотъ оно, воспоминанiе о моемъ счастьѣ!

Маша молчала.

// 182

ЗЕМНАЯ ПЕЧАЛЬ

Господнiй рабъ и Бригадиръ

Подъ камнемъ симъ вкушаетъ

миръ...

А. Пушкинъ.

Недалеко отъ усадьбы, за рѣчкой, на возвышенномъ мѣстѣ, есть курганъ. Онъ невысокъ; его запахиваютъ, и ржаной колосъ шуршитъ по его склонамъ. Тотъ, кто въ давнiя времена выбралъ это мѣсто, поступилъ правильно: мѣсто хорошее. Отсюда видны горизонты всѣхъ странъ свѣта, и вольно ходятъ здѣсь вѣтры сѣвера, юга, востока и запада. Это древнѣйшiй пунктъ нашей земли.

Если спускаться отъ него внизъ, къ рѣчкѣ, то пересѣчешь овражекъ — крутой и довольно глубокiй. Тамъ течетъ небольшой ручей ключевой воды; весь оврагъ заросъ орѣшникомъ, осинникомъ, жимолостью; кое-гдѣ, на кручѣ, обнаженъ рыжеватый известнякъ. Дѣти ходятъ сюда лѣтомъ за грибами, а осенью — по орѣхи. Нѣкогда тутъ былъ непроходимый лѣсъ, и у ручья стоялъ скитъ. Ничего не осталось отъ этого скита; вѣрно, лишь ручей все тотъ же.

Пройдя далѣе лугомъ, можно вновь подняться къ яблочному саду — и вы передъ домомъ — небольшимъ помѣщичьимъ домомъ, одноэтажнымъ, съ террасой. Онъ ничѣмъ не замѣчателенъ; и рядомъ съ той стариной, отъ которой мы шли, очень молодъ. Передъ нимъ цвѣтникъ, лужайка, съ боковъ онъ обрамленъ старыми липами, тополями и кленами. Ниже лужайки три маленькихъ пруда.

// 183

Если вспомнить, кому принадлежало это помѣстье, придется отойти вѣка на полтора.

Имѣнiемъ, сельцомъ при немъ и нѣсколькими усадьбами въ сосѣдствѣ владѣли князья съ фамилiей громкой. Нынѣ осталась одна фамилiя, а богатства разбрелись. И ничто не указываетъ, что двѣ деревни, въ пяти верстахъ одна отъ другой, были — одно. А тѣхъ князей дальнiй потомокъ, съ той же громкой фамилiей, служитъ околоточнымъ въ губернской полицiи.

Усадьбу, куда мы вышли, еще при крѣпостномъ правѣ получилъ помѣщикъ Метаксъ. Надо думать, былъ онъ человѣкъ странный и съ причудами. Разумѣется, игралъ въ карты. Большой свой каменный домъ, что стоялъ рядомъ съ теперешнимъ, въ паркѣ, онъ проигралъ сосѣду Балахнину. Тотъ не могъ свезти домъ въ цѣльномъ видѣ. Но онъ ему принадлежалъ. Балахнинъ прислалъ каменщиковъ, и десятки подводъ. Домъ разобрали, сложили и увезли. Теперь мѣсто, гдѣ онъ стоялъ, сильно затѣнено липами. По остаткамъ фундамента разрослась бузина, тянутся две-три рябинки съ кораллами своихъ ягодъ, да живутъ ужи.

Метаксъ прожилъ здѣсь довольно долго. Травилъ лисицъ и зайцевъ по окрестнымъ полямъ, пилъ водочку и предавался грѣхамъ рода человѣческаго. Навѣрно, курилъ трубки; чтобы убить время, меланхолически прохаживался взадъ и впередъ по комнатамъ, напѣвая нѣчто бравурное. Умываясь по утрамъ, мурлыкалъ марши.

Въ трехъ верстахъ обиталъ въ имѣнiи его прiятель, тоже помѣщикъ, компаньонъ по охотамъ и собутыльникъ. Этотъ кончилъ дни свои довольно странно. Разъ, сильно выпивъ, надѣлъ парадную форму гродненскаго гусара, осѣдлалъ коня, сѣлъ, и неизвѣстно зачѣмъ, въ полной амуницiи въѣхалъ въ свой прудъ — довольно глубокiй.

Метаксъ же проживался медленно. Такъ какъ онъ читалъ Вольтера, былъ безбожникомъ и вольнодумцемъ, то за нѣкую повинность и вовсе запретили ему выѣзжать. Онъ засѣлъ и понемногу нищалъ.

О бѣдности, до которой дошелъ, разсказываютъ слѣдующее:

Прiѣхалъ къ нему разъ священникъ изъ сосѣдняго села, по дѣлу. Священникъ этотъ былъ не прочь выпить.

// 184

— Батюшка, — спросилъ Метаксъ: — не угодоно ли вамъ мадерцы?

— Это можно, — отвѣтилъ батюшка.

Хозяинъ всталъ, долго искалъ по шкафамъ, но потомъ съ серьезностью замѣтилъ:

— Къ сожалѣнiю, мадеры нѣтъ!

Черезъ нѣкоторое время спросилъ:

— Можетъ быть, краснаго?

— И краснаго возможно.

Но, осмотрѣвъ склады, хозяинъ сказалъ меланхолически:

— Какъ жаль! И краснаго нѣтъ.

Когда батюшка собрался уѣзжать, Метаксъ сказалъ:

— А чепуха всѣ эти мадеры, красныя… Выпьемъ лучше матушки-водченки!

Батюшка согласился. Наведя справки, хозяинъ задумчиво подошелъ къ окну, поглядѣлъ и скромно замѣтилъ:

— За водкой можно бы послать на деревню. Отецъ Симеонъ, нѣтъ ли у васъ двугривеннаго?

Преданiе не упоминаетъ, какъ умеръ этотъ человѣкъ, не дѣлавшiй на своемъ вѣку ни добраго, ни злого. Былъ ли онъ одинокъ въ смертный часъ, или умиралъ на рукахъ какой-нибудь старѣющей Аксюши — мы не знаемъ, какъ неизвѣстно и то, для чего тянулъ онъ канитель своей жизни, и почему, вмѣстѣ съ другомъ, гродненскимъ гусаромъ, не заѣхалъ однажды въ прудъ.

Время героическихъ помѣщиковъ прошло. Отошли барскiя забавы, новый вѣкъ наступилъ. Усадьба перешла къ разночинцу, того больше: къ актеру.

Актеръ Борисоглѣбскiй тоже нѣкогда былъ богатъ. Онъ любилъ свое искусство, содержалъ въ разныхъ городахъ Россiи театры, кочевалъ, прогоралъ въ Калугѣ, дѣлалъ сборы въ Ярославлѣ, искалъ славы, увлекался женщинами и актерскими талантами. Несомнѣнно, онъ бросался на шею Андреевымъ-Бурлакамъ, обнималъ Гламъ-Мещерскихъ, называя ихъ голубой, мамой. Конечно, пилъ.

Въ имѣнiи онъ отдыхалъ лѣтомъ. О немъ помнятъ, что онъ былъ добрый малый, хотя и страдалъ несваренiемъ желудка. Онъ женатъ не былъ. Съ нимъ прiѣзжали обычно двѣ-три актрисы, которыхъ мужики считали его временными женами. Актрисы,

// 185

будто бы, тоже пили. Иногда они доходили до предѣла веселья. Въ другiе дни ссорились и рыдали. Въ минуту унынiя Борисоглѣбскiй нагой разгуливалъ по парку.

И онъ канулъ куда-то. Отъ его сценической славы осталось немного: на чердакѣ засохшiй лавровый вѣнокъ, весь въ пыли. Нѣкоторые утверждаютъ, что кухарка нынѣшнихъ владѣльцевъ, въ минуты нехватки, кладетъ листики съ него въ рассольникъ. Уцѣлѣла еще коричневая папка, по которой золотомъ напечатано: «Дорогому Александру Николаевичу Борисоглѣбскому любящiе товарищи». Въ эту папку теперь вкладываютъ разграфленную вѣдомость о томъ, когда какой коровѣ телиться.

Нынѣ усадьба населена. Въ ней есть старые, среднiе, молодые и крошечные люди. Старые знаютъ, что уже никуда отсюда не уйти; среднiе свыкаются съ монотонной, уединенной жизнью; молодые рвутся въ столицу; крошечные блаженствуютъ среди садовъ, грибовъ, лошадей. Но судьба всѣхъ, живущихъ здѣсь, въ конечномъ счетѣ еще неясна. Ихъ лѣтопись не написана.

Смутнымъ августовскимъ вечеромъ, въ сумеркахъ, при желтѣющемъ жнивьѣ и свѣтлозеленыхъ зеленяхъ, глядя на вѣчный, таинственный круговоротъ вселенной, проходя въ поляхъ по давно знакомой межѣ, человѣкъ можетъ вспомнить далекаго скиѳа, упокоившагося въ курганѣ; мысленно взглянуть на русскихъ монаховъ, гнѣздившихся въ лощинкѣ; съ улыбкой — и насмѣшливой, и сочувственной, окинуть взоромъ толпу чудаковъ, именуемыхъ русскими помѣщиками, что жили здѣсь, въ окрестныхъ селахъ, да и сейчасъ еще не перевелись, и мечтаютъ разводить колоссальные фруктовые сады, засѣвать японскую траву по-у-дзы, — и сказочно богатѣть. Легкiй вѣтеръ времни, тоже какъ бы съ улыбкой, играетъ всѣмъ этимъ, завѣвая былое легендой.

Философъ же давно свыкся съ мыслью о разлукѣ съ земнымъ. Давно привыкъ видѣть пустынную и свѣтлую вѣчность. Все же безмѣрно жаль земного! Жаль неповторимыхъ чертъ, милыхъ сердцу, жаль своей жизни и того, что въ ней любилъ.

Возвратясь въ свою комнату, взглянувъ на дорогiе портреты, дорогiя книги, тоже съ усмѣшкой подумаешь, что, быть можетъ, черезъ тридцать лѣтъ твоимъ Пушкинымъ будутъ подтапливать плиту, а страницы Данте и Соловьева уйдутъ на крученiе цыгарокъ. Тогда лѣтописецъ скажетъ слово и о твоей жизни. Какое это будетъ слово? Кто знаетъ!

__________

__________

// 186

ОГЛАВЛЕНІЕ

________

Мать и Катя

Кассандра

Петербургская дама

Бездомный

Богиня. 120

Маша

Земная печаль

[1] В тексте ошибочно: поучится

[2] В тексте ошибочно: она

[3] В тексте ошибочно: орелъ

[4] В тексте оштбочно: Капля